Холод проникал в тело глубоко, будто вычищал из него всё лишнее. Сергей шёл, цепляясь за корни и утрамбовывая рыхлый снег. Снег казался живым и цепким. Ноги пекло: старые ботинки пропитались водой и расползлись по швам. Он машинально считал шаги – привычка с детства, когда мать учила терпеть боль, «просто дойди до пятидесяти, потом станет легче». Не стало.
Три дня назад он сбежал из колонии под Мурманском – тогда это казалось рывком к свободе. А сейчас – лишь бесконечным падением.
Он брёл, не выбирая пути. Мысли путались, словно замёрзшие тряпки. В памяти всплывали размытые образы: девушка в переулке, человек с ножом, плачущий мальчик… Всё это уже напоминало плохой сон. Казалось, что и он сам – тоже сон. Лишь ненависть ещё тлела, как уголь под снегом. Она напоминала о мире, который его отверг, вывернул наизнанку и выбросил.
Иногда он вспоминал, как однажды мог не пойти. Просто не пойти. Тогда бы никто не умер, никто не заплакал. Но он пошёл – не потому что хотел убить, а потому что не хотел выглядеть слабым. Глупая, бытовая гордость. Самая дорогая из всех, что у него была.
Ночью Сергей нашёл ручей. Пил ледяную воду, пока не заболели зубы. Долго крутил в руках спичечный коробок – старый, промокший. Он всегда складывал спички ровно, чтобы головки смотрели в одну сторону. Сейчас не понимал зачем. Наверное, просто чтобы хоть что-то в жизни было под контролем.
И вдруг заметил движение между деревьями. Что-то чужое. Инстинкт сработал мгновенно: он рванулся вперёд, схватил тень, вдавил в землю – но пальцы разжались в пустоте. Вокруг были только мох, снег и холод. Сергей рухнул, ударившись лицом о камни.
Следующие два дня прошли в лихорадке. Дождь лил без остановки, ветер резал кожу. Рана на ноге опухла и наполнилась гноем. Сергей соорудил жалкое укрытие из веток и лапника и забился под него, словно раненый зверь. Оставалось только ждать – пока конец не подберётся ближе.
Он лежал и слушал, как стучит кровь в висках. Порой казалось, что лес шепчет его имя, играя с интонациями. Он уже не вздрагивал. Всё равно бежать было некуда. Иногда ему чудилось, будто рядом кто-то смеётся – тихо, будто из соседней комнаты. И в этом смехе было что-то знакомое.
Шаги он услышал не сразу – они были слишком тихими. Слишком правильными.
Сергей повернул голову.
На краю укрытия стояла женщина. На ней было ситцевое домашнее платье. Лицо – мягкое, усталое. Это был образ, который он считал последним островком перед тем, как жизнь пошла под откос. Мать. Он не вспоминал о ней годами, но теперь её облик возник так ясно, словно кто-то достал его из глубин памяти и вернул обратно – чистый и чёткий.
