Швейцарские Альпы, декабрь 2048 года
Снег валил крупными мокрыми хлопьями — не падал, а именно валил, будто небо решило избавиться от лишнего груза. Алексей Волков стоял у окна операционной и смотрел, как хлопья цепляются за фонарные столбы на парковке, и на секунду забыл, зачем здесь стоит.
Он смотрел на снег уже минуты три, не меньше. Просто стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу, и позволял себе эту маленькую слабость — ничего не делать, не думать, не бояться. Просто смотреть, как белое закрывает мир слой за слоем, пока не останется ничего, кроме белизны. Иногда ему казалось, что если он будет смотреть достаточно долго, то растворится сам — станет одной из снежинок, бездумной и лёгкой. Но снежинки падали и таяли, а он оставался — с тяжестью в груди, с дрожью в пальцах, с этим проклятым осознанием, которое не отпускало ни на секунду.
За спиной гудела операционная — ровно, ритмично, как огромное механическое сердце. Мониторы пищали в такт чьему-то пульсу. Кондиционер гнал стерильный воздух, холодный и без запаха. Медсёстры переговаривались вполголоса — короткими, отработанными фразами. Всё было как всегда. Всё было привычно. И всё было неправильно.
Алексей смотрел на снег и думал о том, что двадцать лет назад, когда он только начинал, когда руки были молодыми и твёрдыми, когда мир казался огромным и полным возможностей, — он не боялся. Ничего не боялся. Ни ошибок, ни смерти, ни собственного несовершенства. Он был гением — так говорили все. Золотые руки. Лучший нейрохирург своего поколения. Человек, который может всё.
Теперь он стоял у окна и боялся. Боялся скальпеля. Боялся собственных рук. Боялся того, что может случиться, и того, что уже случилось. Три месяца назад началось. Три месяца — как приговор. Три месяца — как падение.
Он вспомнил, как всё начиналось. Первый раз — в сентябре. После двенадцатичасовой операции, сложной, изматывающей, но успешной. Он снял перчатки, посмотрел на руки — и увидел, как правая кисть дрогнула. Едва заметно. Микрон, может, два. Он тогда не придал этому значения — усталость, напряжение, возраст. Списал на всё сразу. И забыл. На неделю. На две.
Потом — снова. На другой операции. В середине, когда он работал у основания черепа, в самой опасной зоне. Рука дрогнула. Он замер. Переждал. Продолжил. Тогда всё обошлось. Но страх — липкий, холодный — поселился внутри. С того дня он начал наблюдать за собой. За своими руками. За каждым движением. И чем больше наблюдал, тем чаще замечал. Тем сильнее боялся. Тем больше дрожал.
