…. Артём проснулся с одним-единственным ощущением – волнения и эйфории.
Он не помнил сюжета сна, лишь обрывки: лица людей, их улыбки, но за миг до пробуждения эти лица превратились в хаотичное движение серебристых нитей, холодный блеск сложнейших структур, живых и механических одновременно. Это был не кошмар в привычном смысле, а невыносимая, противоестественная ясность.
Утро растворило кошмар в привычной рутине. Кофе был горьким и реальным, зубная щётка – шершавой, душ – холодным, шум за дверью квартиры – предсказуемым. «Просто сон, – твердил себе Артём, – нервы, много телефона и телевизора на ночь». Но где-то в глубине, в том месте, где живут инстинкты, сидел крошечный, но неумолимый червь сомнения. Та четкость, тактильность того мира были ярче, чем блеклая реальность этого утра.
Жизнь Артёма была выверена до миллиметра, как чертёж унылой детали. Будильник, липкий от сна взгляд на потолок с трещиной, похожей на карту никуда не ведущих дорог; кофе из вчерашней гущи, горький и водянистый; душ, с едва теплой водой; метро – давка тел, пахнущих усталостью и дешевым парфюмом; офис – мерцание экрана, щелчки клавиатуры, шепот кондиционера, бессмысленные и автоматические диалоги с коллегами; вечер – та же дорога в обратном направлении, ужин из пластикового контейнера, тусклый свет одинокой лампы, телефон до глубокой ночи, тишина, давящая тяжелее любого шума, иногда звонки, ближе к выходному встречи, алкоголь…
Он жил в серой вате будней, где каждый день был копией предыдущего. Грусть была не острой, а фоновой, хронической – как лёгкий постоянный шум в ушах. Он смотрел на мир сквозь мутное стекло, и всё в нём казалось выцветшим, лишённым вкуса и смысла; мечты когда-то были яркими красками, теперь они превратились в блеклые акварельные пятна на промокашке памяти.
И лишь одна вещь лишь немного нарушала этот безупречный порядок тоски; в потайном кармане старой куртки, которую он не носил, лежал крошечный, запретный источник эйфории, добытый когда-то по сомнительным каналам. Раз в несколько дней, когда серая пелена сжимала горло особенно туго, он позволял себе запереться дома, и на пару часов преобразить окружающий мир.
Краски начинали звучать, звуки обретали цвет, тишина наполнялась сложной, прекрасной музыкой. Он чувствовал себя гением, постигшим все тайны мироздания, счастливым и цельным. А потом наступало утро. И откат был тем болезненнее, чем ярче был взлёт. Он ненавидел себя за эту слабость, клялся, что это в последний раз, и с ужасом ждал, когда тягучая реальность снова станет невыносимой.
