Он замер у окна, неосознанно пощипывая аккуратно подстриженную бородку. Взгляд остановился на морозном узоре стекла: переплетения кристаллов напоминали электрическую схему. Иван поднял руку и задержался в миллиметре от налёта инея. Коснулся. Провёл пальцем по стеклу, пытаясь поймать закономерность.
Над дверью c гулким эхом тикали часы — белые, ещё советские. Где-то далеко, за толстыми стенами, им вторили рельсы трамваев. Этот ритм обычно успокаивал. Сейчас — только отвлекал.
Яркий свет диодных ламп резко вычерчивал тени. Бил по глазам, не давая сосредоточиться. Снижал температуру в и без того прохладной комнате.
«Ток смещения… — шёпот звучал необычно громко, — от десятка тысяч ампер… От двадцати килоджоулей. И если поменять константу, всё должно получиться. Непременно должно!» Осёкся — собственный голос ударил слишком громко.
Быстрыми шагами пересёк лабораторию и навис над столом, всматриваясь в тетрадь, мелко испещрённую последними расчётами. Водил по строчкам, беззвучно двигаяя губами.
— Да! Не в коэффициенте дело. Нужна новая точка отсчёта… — В его груди зашевелилось знакомое чувство. Предвкушение прорыва.
Схватил ручку и быстрым, убористым почерком начал дописывать в тетрадь новые формулы. Ловил мысль и фиксировал, шаг за шагом.
Пять лет он бился об одну и ту же задачу — упрямо, почти ожесточённо, не позволяя себе отступить. От него давно пахло паяльной станцией, горячим металлом и флюсом. В редком солнечном свете седина в «эспаньолке» отливала тёплым золотом канифоли.
Будильник взвыл ровно в шестнадцать — сигнал конца рабочего дня. Дописав последнюю строчку, бросил ручку и начал собираться. Почти вслепую ткнул в телефоне предыдущий набранный номер.
Раздалось всего три гудка, прежде чем послышался глубокий, грудной голос, от которого, как и тридцать лет подряд, сердце сделало кувырок.
Ждала.
— Родная… Нет, всё в порядке, дома расскажу. Нужно что-то купить по дороге? Понял. Лечу!
На секунду задержал телефон возле уха — будто надеясь услышать её ещё.
Бросил аппарат в карман кожаной чёрной куртки, схватил шапку с вешалки, закрыл за собой дверь «до третьего щелчка» старого замка, и бегом бросился по лестнице в сторону выхода.
По пути домой, ёрзая на продавленном сидении троллейбуса, пропитанного вечерним пятничным перегаром, гнал от себя мысли о работе. Глядя сквозь своё искажённое отражение на заснеженные остановки новогоднего города, на продрогших людей, он размышлял о жене.
Иван звонил, и после стандартного «Алло» тут же слышал: «Ванюш, что случилось?» или «Ой, мамочки… Поздравляю, родной!» Как Маргарите это удавалось — загадка.
