Свеча горит, её пламя – одинокий, желтый язык в огромной каменной глотке зала. Оно не просто дрожит; оно трепещет, колышется на конце свечного стержня с мелкой, почти истерической частотой, как сердце загнанного зверя. Кажется, оно не боится сквозняка – сквозняков в зале нет, окна запечатаны, а тяжелые портьеры не шелохнутся. Нет, оно будто боится собственной хрупкости, своей обязанности быть единственным светом в этой поглощающей тьме. Каждое колебание – это испуг перед тенью, которую оно же и рождает, огромной и уродливой, пляшущей на стене за троном, словно пародия на былую мощь.
Этот неровный свет не освещает – он обличает. Свет скользит по отполированному до зеркального блеска мрамору пола, и в этих пляшущих бликах проступают невидимые днем следы – призрачные отпечатки сотен ног, ступавших здесь за века: торопливых шагов пажей, размеренной поступи советников, гордой поступи королей. Теперь пол пуст и отражает лишь холодное, пепельное сияние зари за высокими окнами. Луч света цепляется за золотые инкрустации трона – листья, геральдические львы, символы власти. Но при таком дрожащем освещении они не сияют, а лишь мерцают тускло и болезненно, как позолота на гробу. Свет скользит выше, по белым мраморным лицам статуй предков, выстроившихся вдоль стен в вечном, немом совете. Холодные глаза, высеченные из камня, под мигающим светом обретают странную живость: вот этот, казалось, смотрит с молчаливым укором, а вот тот – с бесконечной усталостью, и все они, кажется, наблюдают.
Зал, этот гигантский сосуд, высеченный для гула голосов, шелеста шелков, звона бокалов, для дыхания и жизни сотен придворных, сегодня мертв и пуст. Воздух в нем не движется, он густой и спертый, пахнет старым воском, холодным камнем и пылью забвения. Гул толпы сменился звонкой, давящей тишиной, в которой слышен лишь тихий, предательский треск горящего фитиля да собственное дыхание – неглубокое, размеренное, слишком громкое в этой гробнице величия.
Свеча и тишина. И этот дуэт – слабого, живого огня и неподвижной, каменной пустоты – говорит громче любых речей о конце эпохи. Король сидит в центре этого безмолвия, и пляшущая тень от его короны колеблется на стене за ним, то растягиваясь в безобразного исполина, то сжимаясь до ничего, повторяя в причудливой пантомиме агонию его власти.
Альдо Первый, сорок третий по счету хранитель Древа и Камня, законный повелитель Вердении, восседал на Троне Предков, но это был не трон правящего государя. Это был постамент для изваяния поражения, холодное каменное седло для всадника, чей путь оборвался на краю пропасти.
