Глава 1: Викторианский квант.
Экран ридера погас в тот момент, когда Диего дочитал строчку о суперпозиции Британской Империи. Не мигнул предупреждением о разряде батареи, не завис – просто исчез, словно кто-то выдернул его из реальности пинцетом. А следом за экраном начала исчезать серверная.
Сначала Диего решил, что это галлюцинация. После трёх суток без сна они случались – тени в углах зрения, шёпот несуществующих голосов, ощущение, что стены дышат. Но обычно галлюцинации не приходили с запахом сырой шерсти и угольной гари.
Бетонные стены серверной стали полупрозрачными, как акварель, размытая водой. Сквозь них проступали контуры другого помещения – высокого, с лепниной на потолке и газовыми светильниками вдоль стен. Синее мерцание индикаторов смешивалось с тёплым жёлтым светом пламени. Холод кондиционеров растворялся в духоте, пахнущей табаком, воском свечей и чем-то ещё – металлическим, озоновым, будто после грозы.
Диего попытался отступить к двери, но ноги не слушались. Не парализованные – просто двигались не в том пространстве. Каждый его шаг одновременно перемещал его назад, к выходу из серверной, и вперёд, вглубь проявляющегося зала. Квантовая неопределённость траектории. Он шёл в двух направлениях сразу, пока не понял, что нужно выбрать одно.
Диего остановился. Закрыл глаза. Сделал выбор.
Когда открыл их снова, серверная исчезла полностью.
Он стоял в просторном зале с высокими окнами, за которыми темнел вечерний Париж. Не тот Париж, который Диего видел на старых фотографиях, и уж точно не руины Буэнос-Айреса, откуда он пришёл. Этот город мерцал и дрожал, как изображение в калейдоскопе. Эйфелева башня за окном существовала одновременно в трёх состояниях – строящаяся, законченная и разобранная на металлолом. Все три версии накладывались друг на друга, и от этого в глазах рябило.
– Вы наблюдаете, – произнёс чей-то голос по-французски, но Диего понимал каждое слово, словно язык загружался прямо в мозг. – Следовательно, вы коллапсируете волновую функцию. Прошу вас, будьте осторожнее. Мы здесь пытаемся сохранить суперпозицию.
За длинным столом из тёмного дерева сидело человек двадцать. Все в сюртуках, при галстуках, с бородами и бакенбардами, как на дагерротипах девятнадцатого века. Но их лица были странными – то чёткими и реальными, то размытыми, словно кто-то проводил по ним ластиком. Некоторые существовали лишь частично: у одного не было левой руки, но она появлялась, когда Диего смотрел прямо на него. У другого лицо оставалось пустым, пока он не поворачивался в профиль.
