Это утро в деревне выдалось на редкость туманным. Словно сам небесный свод, уставший смотреть на людские деяния, опустил на землю плотную, молочную пелену, пытаясь скрыть то, что произошло на площади минувшей ночью. Туман стелился по земле тяжелыми клубами, цеплялся за плетни, заползал в щели между бревнами, обволакивал каждый дом, каждый сарай, каждую тропинку. Он был густым, почти осязаемым — его можно было трогать руками, вдыхать, им можно было давиться.
Рассветное солнце светило слабо, сквозь пелену, разливая по миру не свет, а лишь бледное, водянистое серебро. Но даже этого скудного света хватило, чтобы разглядеть фигуру, что медленно двигалась по главной улице прочь от центра, туда, где кончались дома и начинались поля, туда, где можно было наконец слиться с тишиной и пустотой.
Риша шла.
Она не помнила, как покинула площадь. Как миновала колодец, у которого вчера еще болтали бабы, споласкивая белье. Как прошла мимо кузницы, где обычно уже с утра звенел молот, а сегодня стояла гулкая, мертвая тишина. Память отказывалась служить, оставляя лишь обрывки, лишь клочья тумана, сквозь которые прорывались другие, страшные картинки. Те, что она видела на площади. Те, что навсегда отпечатались под веками.
Её ноги вязли в холодной осенней грязи, мерзко чавкали с каждым шагом. Грязь налипала на подошвы тяжелыми комьями, тянула назад, будто сама земля не хотела отпускать её, будто деревня вцепилась в подол и тащила обратно, к пепелищу, к столбу, к тому, что от него осталось. Но она не останавливалась. Она шла, не разбирая дороги, не чувствуя холода, не видя ничего, кроме этой спасительной тропинки за околицей.
Она не смотрела по сторонам, но видела краем глаза. Видела всё. Каждую мелочь. Каждое движение. Каждое лицо.
Вот лавка Гаврилы. Добротный дом, крепкие ставни, резной конек на крыше — зажиточный мужик, уважаемый. Полгода назад она здесь сидела у постели его младшего сына, совсем еще мальчишки, что сломал ногу, свалившись с сеновала. Она вправляла кость, накладывала примочки, поила отварами, успокаивала ревущую мать. Мальчишка теперь бегает, ходит, живет. Теперь Гаврила стоял на крыльце своего дома, отвернувшись к стене, будто с большим интересом разглядывал потемневшие, трухлявые доски. Его широкая спина была прямой и негнущейся. Он не обернулся. Он не мог.
— Идёт, — донеслось шипение из-за чьей-то двери. Женский голос, испуганный, придушенный.
Эту женщину, Марфу, Риша помнила очень хорошо. Два года назад та лежала при смерти — родильная горячка сжирала её заживо. Муж уже ладил гроб, соседки выли по покойнице. А Риша пришла, отпаивала травами, читала заговоры, выхаживала сутками без сна. Марфа выжила. Подняла троих детей, родила еще одного. Теперь она шипела из-за двери, не смея показаться на глаза.
