Глава 1. Лицо в толпе
Запах формалина — единственное, что держит меня в реальности.
Я стою у секционного стола и смотрю на тело неизвестного мужчины. Вода ещё не до конца стекла с волос — капли падают на нержавейку с тихим, почти музыкальным звуком. Санитар Паша заполняет бирку: «Неизвестный 14/06, утопление, предположительно трое суток в воде».
— Оливия Викторовна, вы в норме?
Паша смотрит на меня поверх очков. Он работает здесь двадцать лет и видел всякое. Но сейчас в его взгляде — беспокойство.
Я не отвечаю. Потому что я не в норме.
Этого человека я видела вчера. Вчера, чёрт возьми. В вагоне метро, по пути на работу. Он сидел напротив, читал газету — старую, ещё с кроссвордом, — и тряс ногой. У него была дурацкая привычка трясти ногой, я запомнила. Потому что я запоминаю всё. Не имена, не даты. Лица.
У него — нос с горбинкой. Лёгкая асимметрия: правый угол рта чуть выше левого. На мочке левого уха — маленький шрам, похожий на звёздочку. Я видела это вчера, когда он перевернул страницу и уставился в кроссворд. Я вышла на «Маяковской», он остался.
Сейчас он лежит передо мной. Кожа синюшная, живот вздут. Причина смерти — утопление. И судя по состоянию тканей...
— Трое суток, — говорю я вслух.
— Что? — Паша наклоняется.
Я сглатываю. Горло сухое, как наждак. Я делаю то, чего никогда не делаю: отвожу взгляд от лица жертвы. Смотрю в угол, на кафельную стену, где кто-то прилепил старый стикер: «Проверить холодильник 2».
— Ничего, — я расправляю плечи. — Записывай. Мужчина, 35–40 лет. Особых примет не обнаружено. Причина смерти — механическая асфиксия вследствие утопления. Время смерти...
Я запинаюсь. Потому что по всем признакам — трое суток. Но я видела его живым двадцать четыре часа назад.
— ...требует уточнения.
Паша молча записывает. Он знает: если я говорю «требует уточнения», значит, что-то не так. Я никогда не ошибаюсь.
Домой я еду в пустом вагоне. Колеса стучат: «трое суток, трое суток, трое суток». Я закрываю глаза и вижу его лицо — вчерашнее, живое. Вот он щурится, читая вопрос. Вот чешет нос ручкой. Вот смотрит на меня — коротко, без интереса. Обычный взгляд в метро.
Я открываю глаза. Напротив сидит женщина с ребёнком. Мальчик лет пяти, с мороженым в руке. Он улыбается мне, и я автоматически запоминаю: левый верхний резец кривой, на правой щеке — родинка, на подбородке — след от шоколада. Если я увижу его через десять лет, я узнаю. Это мой дар. Или проклятие.
Мать одёргивает его:
— Не смотри на людей, невежливо.
Мальчик отворачивается. А я думаю: что бы она сказала, если бы узнала, что я смотрю на всех? Постоянно. Без остановки. Мой мозг — картотека из тысяч лиц. И ни одно не повторяется. Кроме одного.
