Лев сказал, что в голове у него живёт река, за три недели до того, как она впервые вышла из берегов.
Они стояли у бордюра — у того, что когда-то было бордюром, а теперь стало мягким бежевым валиком из пеноматериала, скруглённым так заботливо, что об него нельзя было удариться, даже падая нарочно. Лев пробовал. Он был из тех детей, которые пробуют.
— Слышишь? — Он взял её руку и прижал к своему затылку, как прикладывают к ракушке, чтобы услышать море. — Шумит. Как вода под мостом.
Ева слышала только его волосы — отросшие, тёплые от солнца. Но рука её, рука, которая четырнадцать лет резала и сшивала живое, задержалась на секунду дольше нужного. Под пальцами шло то, что должно идти: кровь, текущая своим руслом. Здоровый затылок здорового мальчика. Девять лет. Слишком много силы для мягкого мира.
— Это тебе кажется, — сказала она.
— Тебе всё кажется. — Он сказал это без обиды, как факт погоды.
Над их головами, в безоблачном небе цвета чистого фарфора, не было ни одного самолёта. Ева давно перестала это замечать; замечают отсутствие зубной боли, а не отсутствие неба. По бульвару катились беспилотные капсулы, и катились они в едином неспешном ритме, ровном, как пульс спящего, — ни одна не обгоняла другую, ни одна не сигналила, потому что некому и незачем было сигналить. На фасаде дома напротив, на широком экране, женское лицо с доброй усталой улыбкой сменилось мягкой надписью бледно-голубым: «Хорошего дня. Пожалуйста, оставайтесь в безопасности».
Лев увидел дерево.
Это было одно из немногих оставшихся деревьев — старый платан, переживший Десятилетие, с корой, которую ещё не успели затянуть мягким, с веткой, уходившей вбок на высоте его роста. Он рванул к нему прежде, чем она договорила его имя. Подпрыгнул, ухватился, подтянулся — и в ту же секунду из основания ствола, бесшумно, как будто дерево выдохнуло, поднялась бледная пенная манжета и обняла его поперёк живота. Мягко. Без рывка. Опустила обратно на дорожку, на обе ноги, целого.
— Лев, — сказала Ева, — слезь.
— Я уже слез. — Он оглядел манжету с холодной враждебностью знатока. — Меня сняли.
— Лев. — Из браслета на его запястье — лёгкого, белого, такого же, как у неё, как у всех, — раздался голос. Тёплый. Не громкий. Голос, который никогда в жизни не повышался, потому что повышать его значило бы признать, что что-то идёт не так. — Лев, дерево — это высота больше метра. Падение с высоты больше метра — четвёртая по частоте причина детских травм. Я тебя очень прошу. Здесь рядом есть площадка, где можно лазить безопасно.
