ПРОЛОГ: Кровь на карте мира
(От лица Летописца Ордена Грифона, фрагмент свитка CLXII)
«Знай, читающий эти строки: Асхан не всегда был полем битвы. Когда-то Драконы-Созидатели — Асха, Сильван, Иррил и прочие — пели миру колыбельную из звёздной пыли и первородного огня. Но песня давно оборвалась. Сегодня мир поёт только сталью и стонами умирающих.
Восьмой год. Восьмой год с того дня, как Архидьявол Кар-Белег разорвал печать Бездны. Говорят, его клинок был выкован из проклятия, которое маги Академии произнесли в шутку. Говорят, он носит корону из черепов девяти драконов. Говорят, он всё ещё помнит своё человеческое имя.
Но я, летописец Годфри, скажу вам правду: демонов не остановить клинком. Их не остановить молитвой. Единственное, что держит их у ворот Империи — это надежда. А надежда, как известно, умирает последней... и рождается в самых грязных руках».
(На полях свитка приписка красными чернилами, сделанная дрожащей рукой чуть позже):
«Год 512-й от основания Империи Грифона. Сегодня Изабель, вдова короля Николая, покинула столицу с двадцатью рыцарями. На север. К варварам. К эльфам. К тем, кто называет себя "вольными людьми". Говорят, она везёт древний артефакт — Слезу Дракона. Говорят, её отряд сопровождает какой-то кузнец. Глупости. Какая леди возьмёт в спутники кузнеца?
Но если вы читаете это — значит, Свеча Империи ещё не погасла. Молитесь не за Изабель. Молитесь за тех, кто идёт с ней».
ГЛАВА ПЕРВАЯ: Песнь наковальни
(Деревня Три Дуба, окраина Империи Грифона. За три дня до начала вторжения.)
Михель проснулся от того, что угли в печи шептали его имя. Это было не в первый раз. Старая кузница его отца, пережившая три набега разбойников и один пожар, всегда казалась живой. Каменный горн, выложенный ещё прадедом, дышал жаром даже в лютый холод. Кожаные меха хрипели, как больные псы. А наковальня — тяжёлая, в полчеловеческого роста, выломанная когда-то из руин древнего храма — помнила удары молотов, которых не слышал никто из живых.
— Тш-ш-ш, — прошептал Михель, потирая затекшую шею. — Рано, кузня. Солнце ещё не встало.
Угли заворчали, но затихли. Он жил один. После того как брата забрали в Орден — а потом принесли весть, что он «пал смертью храбрых» на южных рубежах, — мать угасла за зиму. Отец ушёл искать правду в столицу и не вернулся. Говорили, его зарезали в переулке серебряные маски — Инквизиторы, которые очищают улицы от «недовольных». Михелю тогда было шестнадцать. Он взял молот отца, поднял меха и сказал кузне:
— Теперь мы работаем вдвоём.
Кузня, кажется, согласилась. Он встал, накинул промасленную рубаху. На деревянном стуле лежал кусок чёрствого хлеба и кружка кислого молока — вчерашнее подношение старой Мег, чью крышу он починил за два медяка. Михель ел не глядя, слушая утренние звуки деревни Три Дуба. Петухи не пели.
