Глава 1. нечистый
Дом на краю
Нож входил легко – словно в подтаявшее масло.
Егор резал и не мог остановиться. Лезвие скользило по чужой плоти с влажным хрустом, и в этом хрусте пряталось что-то почти музыкальное – ритм, мелодия, которую слышал только он. Кровь текла по пальцам, горячая, густая, живая, и он чувствовал, как с каждым движением внутри разворачивается что-то тёмное и сладкое, словно первый глоток воды после трёхдневной жажды.
Люди не кричали. Они лежали ровными рядами – как банки на полке, как кирпичи в стене, – и ждали своей очереди. Терпеливо, покорно. Он подходил к каждому, наклонялся, проводил лезвием, и лицо того, кто лежал, расцветало красной улыбкой от уха до уха. Методично. С удовольствием. С чувством хорошо выполненной работы, как часовщик, собирающий механизм, – каждая деталь на своём месте, каждый надрез точен.
Он знал, что это неправильно. Где-то глубоко, на самом дне сознания, что-то скулило – тихо, жалко, как щенок, запертый в подвале. Но скулёж тонул в удовольствии, растворялся в нём, как сахар в кипятке.
А потом он почувствовал взгляд.
Не один – сотни. Тысячи. Из темноты, густой и маслянистой, как нефть, на него смотрели жёлтые глаза. Они не мигали. Они горели – тускло, ровно, как угли в прогоревшем костре. Глаза были голодными. Нет – голод и был этими глазами, голод смотрел на него из каждого зрачка, из каждой щели между тенями, из каждой складки тьмы.
И голод был древним. Настолько древним, что рядом с ним человеческая жизнь казалась секундной вспышкой спички. Этот голод существовал задолго до городов, до языков, до первого крика первого ребёнка. Он был вечен и ненасытен. Он наблюдал.
Егор замер с ножом в руке. Кровь капала с лезвия – кап, кап, кап – и каждая капля, касаясь пола, шипела, словно попадая на раскалённую сковороду. Жёлтые глаза придвинулись ближе. Он ощутил, как чужой голод коснулся его разума – осторожно, как язык пробует незнакомое блюдо. Попробовал на вкус. И отступил – с разочарованием, с досадой, но и с чем-то похожим на любопытство.
"Нечистый", – прошелестело из темноты голосом, сотканным из праха.
Егор хотел закричать, но рот был полон чего-то – тёплого, солоноватого, с металлическим привкусом, – и он проснулся.
***
Потолок.
Облупленный, в разводах от протечек, с паутиной в углу, где три месяца назад обосновался паук – крупный, полосатый, деловитый. Егор назвал его Геннадием, потому что тот напоминал бухгалтера из налоговой, с которым он судился в две тысячи девятнадцатом – в мире, которого больше не существовало.
Потолок был реальным. Трещина, похожая на молнию, шла от окна к дверному проёму – реальная. Запах сырости, плесени и чего-то кислого – реальный. Сердце колотилось так, что рёбра ходили ходуном, и в висках стучала кровь – бум, бум, бум, – словно кто-то ломился в запертую дверь.
