День проходил как всегда
В сумасшествии тихом
А. Блок
В сторонке от зажжённой настольной лампы, а поближе к вентилятору, гоняющему запарной воздух, на письменном столе растянулась барственно во всю свою длину пушистая кошка — даже вечером, и уже не ранним, всё жарит этот несносный раскалённый май. Воздушный поток не освежал, только теребил ей шёрстку, но было ясно, что её это место, а хозяину, тоже изнемогающему в неподвижности, она только позволяла, потому что не мешал, пристроиться под боком с какими-то бумагами. Кошке, конечно, было неведомо, что помимо жары его терзали муки творчества, но сам он, мучимый тем и другим, понимал, что хватит уже! Вечер целый сидеть и едва выжать несколько фраз — не свинство ли!
Дмитрий Андреевич Крестовский резко отбросил авторучку, отчего кошка вскинула голову — что такое? — и, облокотясь на край стола, потёр ладонями отяжелевшее и горячее лицо.
Ещё сонливость от этой жары… Да и бывает — не идёт работа, полный растрёп мыслей. Тут только одно — остановиться.
И Ларка на какой-то там вечеринке. Пустота одна, поди, ну да несправедливо же было бы ущемлять жену и в этом, тем более, что сам-то вечерами больше спину ей показываешь, работая допоздна, да ещё стрекоча на машинке. Но ведь Москва полунощная…
Почему-то вспомнился Крестовскому глупый спор сегодня в редакции: кем «всё-таки» был Константин Симонов — писателем-«призывником» или журналистом с амбициями писательства. А как же «Жди меня» знаменитое? Еще и стихи писал человек, забыли?.. А этот чего, нате вам, Лисин сюда же взмаячил, бойкая писучка из элитарствующих «любомудров», которому, как он игриво обронил, «выпали кости» лететь в Женеву (а — какая рука бросала?) — и весь чай испортил отделу. Чай… тут что-то клином… Аа-а, масла не купил! Ларка наказывала. Ей, конечно, откуда знать, какой морок редакционного дня встаёт между их утренней внаживь перемолвкой и его дорогой вечером домой. Так что готовься, будет высказываться. А! в конце концов, ну забыл, ну что теперь, не напёхтаешь ведь… ладно.
Крестовский встал и в ломотном потяге огляделся. В свои сорок с лишком он так и не оплыл жирком «солидности», сохранил гибкость юноши. Росл, собой недурён — тип молодого разночинца чеховской складки, с ухоженной чёрной бородкой, с тлеющей мечтательностью в глазах тёмно-серых — почти не ведал он ещё, что такое устать. А вся эта мелочь каждодневья — он выкидывал её прочь из головы решительно, когда намеревался работать, самодисциплина обычно не сбоила. Что же такое сегодня?
Командировка! — вот в чём дело. Вчера только вернулся он и всё ещё свежо было в нём, и не торопился опять в эту привычную жизнь, — было в этой поездке нечто большее, чем то, что составляло цель её и о чём сейчас не шло писать…
