Волочивший тушу человекообразный остановился, выдул носом так, что густая сопля пролетела полметра и впечаталась в подъездную стену и перехватил скользкую плоть. Его пальцы, с утолщёнными, жёлтыми, забитыми грязью ногтями, вдавились в конечность, оставив ямки.
— Няма-няма, — протянул он и, облизнувшись, двинулся дальше.
Обглоданная лестница, с островками бетона и зияющей пустоты, испещрённая следами нечистот и прошлых охот, распростёршись, принимала новые соки. Головёнка добычи шаталась из стороны в стороны и стукалась о выступы, белки в обескоженных глазницах подрагивали, а пальцы застревали, словно хватаясь за арматурины, и приходилось прикладывать недюжинные усилия, дабы втащить добычу наверх.
Стоило пересечь площадку шестого, появилась одышка, и казалось, что она исходит не только от носильщика, но и от ноши. На восьмом причина двойного дыхания прояснилась — спину догнал звериный рык. Волосы на затылке человекообразного встопорщились, но он не обернулся. Сплюнул в сторону, вновь перехватил труп и поволок выше.
Так, кряхтя и пыхтя от утомительного подъёма, обросший самец достиг тринадцатого, отодвинул шкап и вошёл в пристанище. Сделал несколько размашистых шагов, оставив грязные пятипалые следы, и замер.
Пятнистая рыже-чёрная шкурка с серыми вставками, подпоясанная верёвкой из лыка, оголяла жилистые предплечья. В спутанных косе и бороде завалялась кладезь всяческих полезностей: и кости, и хрящи, и увядшие листья, и разнокалиберные хворостинки. В одной руке он держал заострённую арматурину, а в другой…
— Пьять, — человекообразный обратился к подобному, что ковырял веткой в зубах, и бросил сочащееся красным тулово на пол. — Свежа-атина, — протянул он, перемолотил ноздрями воздух и облизнулся.
— Ни чавка? — у второго человекообразного голос звучал на пару октав выше, вероятно, женский. — Четыре чавка. Яба зная, животя боля три дня…
Самка сидела посреди бывшей кухни, от которой уцелели лишь ошмётки кафеля, и выдалбливала отверстия в крохотной куничьей шкурке. Из спутанных лохм выглядывала кость неведомого хордового, а горбатое, неотличное от мужского тело, прикрывали свалявшиеся до коросты лоскуты, местами настолько истончённые, что проглядывала землистая кожа.
Не отрываясь от работы, она щерила близко посаженные глаза, стреляя ими то на тулово, то на самца.
Её шея, короткая и мощная, вросла в плечи и подбородок единым слитком мышц, лишив самку всякой лебединости. И в складках этой почти отсутствующей шеи, на потной, грязной коже, чернело единственное украшение — ожерелье из обугленных перьев и волчьих клыков.
