Раньше здесь была лишь пыльная тропинка, колодец с покосившимся срубом и вдали – суровый силуэт городских стен. Теперь Элиас стоял и не узнавал места.
Вместо тропы – вымощенная плитками площадь. Вместо грязного круга земли – клумбы с какими-то невиданными, слишком яркими цветами. Колодец преобразился в каменный павильон, а от него, журча, бежали по канавкам искусственные ручейки, соединяясь в маленький пруд с лилиями. Пахло не пылью и лошадиным потом, а медовым ароматом цветов,э.
Элиас замер, и в голове, привыкшей к лаконичным солдатским мыслям, медленно оформилось лишь одно слово: Невероятно.
Рассвет. Он здесь один. На нём – потрёпанная кожаная куртка, давно потерявшая всякий намёк на гибкость, и походные штаны. За спиной – тощая котомка. В руке – алебарда с тусклым лезвием. Доспехов не было. Их продал ещё на той стороне гор, когда закончилось жалование, а есть хотелось каждый день.
Всё, что осталось – это путь до порта, горсть медяков на самый дешёвый билет до Мекаса и упрямая, как ломовая лошадь, мысль: добраться до своего острова. Домой.
К парку подтягивались первые женщины с вёдрами. И к ним – человек, которого Элиас принял сначала за сумасшедшего.
Это был старик с блродой в простом, но чистом хитоне. Он не набирал воду. Он задавал вопросы.
«Скажите, почтенная, – обратился он к первой, молодой, с усталым лицом. – Сколько бы вы хотели, чтобы ваш муж зарабатывал в месяц?»
Женщина смутилась, пожала плечами.
«Ну… пятьсот динариев?»
«Почему именно пятьсот?» – тут же спросил старик.
«А… чтобы хватило на новую крышу и чтобы ребёнок в школу мог…»
«Благодарю! Прекрасная мысль – инвестиция в будущее!» – воскликнул мужчина и сделал пометку на восковой табличке.
Он переместился ко второй, пожилой.
«А вы?»
«Семьсот, – буркнула та, не глядя. – Молока подорожало. Да и отцу лекарства нужны.»
«Справедливо! Забота о корнях и ростках!»
Третья, задорная, выпалила:
«Тыщу! А лучше полторы! Чтобы раз в месяц в таверну сходить, как приличные люди!»
Старик радостно закивал, скрипя стилусом.
Элиас слушал, и внутри всё медленно закипало. Годовое жалование старшего рядового – 144 динара. Если повезёт и не задержат. За четыре года он не увидел и половины. А эти… они с потолка цифры брали. Целые состояния. За крышу, за молоко, за посиделки в таверне. В его памяти всплыли лица его полка: скуластый Карло, мечтавший купить козу; юный Лис, писавший матери, что привезёт «целый золотой»; седой сержант, жевавший коренья от боли в зубах… Все они остались там, за хребтом, в сырой земле без крестов. Ради чего? Ради того, чтобы здесь, у колодца-павильона, его спрашивали о тысячах динариев?
