Аномалия выглядела как ошибка.
Они все так выглядят поначалу – Рин это знала лучше, чем кто-либо в обсерватории. Десять лет работы с данными, которые никто не хотел проверять, научили её одному: вселенная не кричит. Она шепчет, и шёпот маскируется под сбой оборудования, артефакт калибровки, ошибку студента-практиканта, который забыл вычесть термальный фон. Шёпот маскируется под шум, потому что шум – это то, чем учёные объясняют всё, чего не могут объяснить. Удобное слово. Мусорная корзина эпистемологии.
Рин сидела перед массивом мониторов в контрольной комнате «Аресибо-II», и голубоватый свет экранов делал её лицо плоским, как рентгеновский снимок. Три часа ночи. За стенами обсерватории пуэрториканская тропическая ночь давила влажным теплом, и кондиционер в серверной сражался с энтропией, проигрывая по полградуса каждый час. К утру в комнате станет двадцать шесть – не критично для оборудования, но достаточно, чтобы футболка прилипала к спине в районе лопаток. Рин привыкла. Тело привыкает ко всему, если дать ему достаточно ночных смен.
Массив АР-II – семнадцать параболических антенн, рассыпанных по карстовой долине среди известняковых останцев, каждая тридцать метров в диаметре, – прослушивал небо в диапазоне от 300 мегагерц до 10 гигагерц. Старый «Аресибо», обрушившийся в декабре 2020-го, был одиноким гигантом: одна тарелка, триста метров, неподвижная. Новый работал иначе – интерферометрия, синтез апертуры, подвижные антенны. Угловое разрешение на порядок выше. Чувствительность – на два. Квантовые корреляторы четвёртого поколения, установленные два года назад, позволяли обрабатывать петабайты данных с точностью, которая казалась бы магией физикам начала века. Казалась бы магией – если бы магия не была словом, от которого учёные 2057 года рефлекторно морщились, потому что половина населения планеты использовало его всерьёз.
Рин открыла файл, помеченный жёлтым флажком в системе автоматической классификации: «Категория 4 – вероятный артефакт, рекомендована ручная проверка». Категория 4 означала, что алгоритм нашёл в сигнале периодическую структуру, но не смог привязать её к известному источнику – ни к пульсару, ни к активному ядру галактики, ни к земной помехе, ни к спутнику на обратном пролёте. Таких файлов набиралось по двадцать-тридцать за смену. Большинство оказывались отражениями от ионосферы или наводкой от генераторов обсерватории, и на их проверку уходило в среднем четыре минуты. Рин знала – четыре минуты. Она однажды замерила.
