Глава 1. Последний ритуал
Лира никогда не называла мать по имени.
Для неё та всегда была просто «мама». Та, что улыбалась, даже когда руки дрожали от усталости. Та, что спасала людей, когда никто другой не мог. Та, что однажды заплатила за это собственной жизнью.
Всё началось с сына вождя.
Мальчику едва исполнилось шесть, когда лихорадка сожрала его за три дня.
Мать Лиры пришла ночью – в тот час, когда клан уже прощался с ребёнком. Она опустилась на колени у постели, положила ладони на горячий лоб и зашептала древние слова.
Свет вспыхнул.
Мягкий.
Золотистый.
Как утреннее солнце сквозь туман.
Мальчик открыл глаза. Дышал. Улыбался.
Клан ликовал.
Вождь поднял кубок в честь исцеления сына. Все пили, смеялись, благодарили жрицу.
А через час вождь упал мёртвым.
Сердце остановилось прямо за столом. Кубок выскользнул из пальцев, вино разлилось по земле, впитываясь в сухую глину.
Никто не понял, как это произошло.
Кроме матери Лиры.
Она стояла в стороне, бледная, сжимая и разжимая дрожащие пальцы.
Она знала.
Знала всегда.
Дар не лечил. Он перенаправлял. Забирал у одного – отдавал другому. Иногда самому слабому. Иногда самому сильному. Иногда тому, кого судьба выбрала в жертву.
На следующий день мать Лиры изгнали.
Её вывели за ворота. На глазах у всего клана. Старейшины кричали, что она – «сосуд смерти», что она убила вождя, что её прикосновение теперь проклятие.
Кто-то бросил камень. Потом ещё один.
Лира помнила глухой звук удара о землю рядом с матерью. Помнила, как хотела закричать, но голос не пришёл.
Ей было девять. Она стояла в толпе и смотрела, как мать уходит в лес.
Та обернулась только раз.
Их взгляды встретились.
Мать улыбнулась – той улыбкой, что не поднимается выше губ. В глазах была такая усталость, будто она уже знала, чем всё закончится.
– Не бойся своего дара, – тихо сказала она. – Просто никогда не используй его…
Через три дня охотники клана нашли тело у старого дуба.
Горло перерезано от уха до уха.
Никто не признался. Никто не оплакивал. Просто закопали на краю леса – без камня, без имени.
Отец Лиры после этого стал другим. Он запретил дочери даже упоминать слово «исцеление». Учил её молчать. Учил прятать руки в рукава, сжимать их в кулаки, чтобы ни один случайный жест не выдал дара. Учил жить так, будто ничего не было.
И Лира послушалась.
Шесть лет она не позволяла себе даже думать о свете.
А потом, в обычный день, возвращаясь с реки, она услышала тихий скулёж.
Маленький серый волчонок лежал в канаве – лапа раздавлена телегой, шерсть слиплась от крови. Он был ещё жив, но дыхание становилось всё реже, всё тише.
