Я проснулся за минуту до того, как в комнате появился свет, и лежал с открытыми глазами, слушая, как едва слышно гудит под потолком вентиляция. В Шпилях свет не включают, он приходит сам: ровно в 6:00 Купол над Главным Шпилем меняет прозрачность, и солнце, которого внизу не видели восемьдесят лет, ложится на подоконник, на ковёр и на край моей кровати так ровно, словно его отмерили по линейке. Простыня под ладонью была прохладной и гладкой, из приоткрытого окна тянуло озоном и хвоей, и этот запах в нашем доме всегда означал утро. Отец любил повторять, что так задумано нарочно, потому что человек должен просыпаться вместе с солнцем, иначе он начинает думать, будто солнце ему что-то должно.
Я лежал и слушал тишину, в которой с детства привык считать. Двести тридцать человек в сутки, девять с половиной в час, один каждые шесть с небольшим минут: эту арифметику на Острове знает любой ребёнок задолго до того, как научится читать. В первом классе учительница ставила на стол песочные часы, и весь класс молчал, пока сыпался песок, а потом она переворачивала их и говорила, что кто-то сейчас дошёл и исполнил свой долг, поэтому нам следует жить так, чтобы не было стыдно, когда дойдём мы сами.
Мне было семь, и я смотрел на тонкую струйку песка, думая не о долге, а о том, кто именно это был. Где-то на Острове в ту самую секунду человек сидел за столом, ехал в вагоне поезда или стоял у станка и вдруг переставал быть, без крика и без боли, потому что сердце просто останавливается, когда Текущий Номер доходит до твоего. Так нам объясняли в школе, так говорили дикторы на экранах, и так оно на самом деле и было: Очередь милосердна, Очередь справедлива, Очередь не ошибается.
Я перевернулся на спину и попробовал нащупать свою тяжесть, как делал каждое утро. Её почти не было, только лёгкое давление в основании черепа, похожее на прикосновение тёплой ладони, там, где под кожей с первого вдоха сидит Печать. Люди внизу, по слухам, чувствуют её как камень, который растёт с годами, а старики описывают её как гул, как зуд под костью, как мигрень, от которой не спасают никакие таблетки. Мне же в восемнадцать лет без одного дня казалось, что я вешу в Очереди меньше пуха, и тогда я искренне считал это удачей.
* * *
Зеркало в моей комнате занимало всю стену у гардеробной: старое, довоенное, в раме из тёмного дерева, которое больше нигде на Острове не растёт. В Шпилях зеркало считается не роскошью, а обычной мебелью вроде кресла или лампы, хотя внизу, как я знал из уроков граждановедения, за осколок зеркала размером с ладонь можно выменять месячный паёк. Без зеркала человек не знает, сколько ему осталось, и эта простая мысль казалась мне тогда дикой и немного неправдоподобной, примерно как рассказы о Пустоши.