Ночь. Холод выедает остатки тепла, ветер швыряет снег в лицо, но ты этого почти не чувствуешь. Ты лежишь на боку, приваленный к валуну, укрытый медвежьей шкурой. Вокруг — только чернота и этот проклятый силуэт хребта, который даже в темноте видно, как напоминание о том, что было.
Костер трещит, выплёвывая искры в ночное небо. Лера сидит рядом, подкидывает ветки, и её лицо освещается неровным светом. Она вся в крови — засохшей, коркой, которая местами уже отваливается, обнажая бледную кожу. Выглядит она теперь не жутко, а почти смешно: чумазая, растрёпанная, с волосами, торчащими в разные стороны, как у лесной ведьмы после неудачного приворота.
На костре стоит котелок, из него валит пар. Пахнет травами — теми самыми, что ты когда-то собирал в другой жизни.
Ты хочешь её позвать, но язык не слушается. Горло пересохло, жар плавит кости изнутри. Ты просто лежишь и смотришь, как она возится у огня, как ветер треплет её плащ... который сейчас под тобой.
Ты нащупываешь его рукой. Ткань твёрдая, пропитанная кровью, грязью, потом — всем тем, что было сегодня. Она стала похожа на кусок старой кожи, на память, которую не выбросишь и не отстираешь. Даже не верится, что всё это случилось на самом деле.
Глаза закрываются сами собой. Силы уходят, вытекают вместе с жаром, с болью, с усталостью. Рука, сжимавшая край её плаща, расслабляется. Пальцы разжимаются, выпуская эту твёрдую, пропитанную памятью ткань.
Последнее, что ты видишь перед тем, как провалиться в темноту — её силуэт у костра, маленький, упрямый, живой. Она всё ещё там. Она всё ещё с тобой.
А потом — тишина. И тепло. И сон без снов.
Утро. Ты открываешь глаза и первое, что видишь — серое небо, припорошенное редкими снежинками. Медвежья шкура укрывает вас обоих, тяжёлая, тёплая, пахнущая зверем и битвой. Ты голый, но холода не чувствуешь — только жар её тела рядом.
Рана перевязана. Кто-то (она, конечно) позаботился, пока ты был без сознания. Тонкие полоски чистой ткани, пропитанные чем-то пахучим, стягивают живот. Больно, но терпимо.
Ты лежишь на боку, рука нагло закинута на Леру. Она тоже голая, укрытая шкурой по грудь. Волосы её разметались по импровизированной подушке из её же плаща, и ты замечаешь, что они уже не тёмные — они розовые. Там, где кровь въелась, пропитала, оставила свой след. Шея и щека всё ещё чумазые, но уже не так, как вчера. Теперь это похоже на нелепые румяна — будто она перестаралась перед выходом в свет.
Ты пододвигаешься ближе, закидываешь ногу на её ноги, прижимаешься. И тут рана отзывается острой, колкой болью. Ты кряхтишь, стараясь не закричать, и этот звук вырывается прямо ей в ухо, тихий, старческий, нелепый.
