Я держал её за руку, когда время вокруг нас вдруг сделало выдох и загустело, как остывающий гудрон.
Знаете это дурацкое чувство, когда заходишь в комнату, смотришь на пыльный угол стола или чужую чашку с недопитым чаем, и тебя накрывает липкой волной: это уже было? Обычные люди в такой момент глупо моргают, трясут головой, хмыкают «надо же, дежавю» и живут дальше. Счастливые, слепые идиоты.
Меня не просто накрыло — меня оглушило. Звук города отрезало, будто кто-то выдернул штекер из колонки. Ни гула вечернего проспекта, ни шуршания шин по мокрому асфальту, ни чужих голосов. Только ледяная, звенящая тишина в черепной коробке и чужая память, которая с хрустом вломилась в мою голову.
Я увидел то, что случится через три секунды. Увидел с пугающей, кристальной чёткостью, вплоть до капли дождя на металлической штанге пирсинга в её брови. Вот её карие глаза расширяются от животного ужаса. Вот её тёплые пальцы выскальзывают из моей ладони, потому что я не успеваю сжать их крепче. Шаг вперёд из-за капота. Ослепительный, выжигающий сетчатку белый свет фар в упор. Глухой удар.
Четыре года. Четыре чёртовых года я жил в полной уверенности, что на неё мой проклятый радар не работает. Что она — моё единственное слепое пятно, моя тихая гавань, женщина из нулевой вероятности, которую невозможно просчитать.
И вот теперь я стою посреди перехода, смотрю на то, как в реальном времени медленно-медленно поворачивается её голова, и у меня есть меньше половины секунды, чтобы решить главный ребус всей моей двадцатилетней жизни. То, что мне только что показали, — это инструкция по спасению или предсмертный репорт моего двойника из соседней ветки, который уже облажался?
Если я сейчас рвану её на себя — я сломаю этот сценарий или, наоборот, сам втяну её ровно под удар?
Как же страшно, оказывается, иметь выбор, когда не знаешь правильного ответа. А ведь когда-то я бы отдал всё на свете, лишь бы хоть раз ошибиться...
В детстве я думал, что со мной всё нормально, а вот остальные люди просто немного тормозят. Ну, знаете, как старые компьютеры со слабым железом, у которых текстуры подгружаются с задержкой в пару секунд.
Мне было лет восемь или девять, когда я впервые понял, что «вспоминать будущее» вслух — плохая идея. Мы сидели на кухне, мать наливала кипяток в заварочный чайник, и меня привычно кольнуло в затылке коротким, мутным кадром: трещина в стекле, бурая лужа на клеёнке, её крик. Я тогда просто сказал, даже не отрываясь от своих деталек конструктора: «Мам, поставь на полотенце, он сейчас лопнет». Она удивилась, машинально подложила тряпку, и через две секунды дно чайника с тихим звоном отвалилось. Вместо того чтобы сказать спасибо, она тогда посмотрела на меня так, будто я сам его взглядом расколол.
