В действительности уже никто и не мог в точности вспомнить, как всё это началось. Была ли это простая шутка в затворках кулуаров, или к этому всему причастны многочисленные резолюции, или дело в простой ошибке в расчётах метеорологов, которую удобно признали «проектом, готовившимся в строжайшей секретности». Любопытные, впрочем, могли обратиться к горам архивных документов, но кто бы дал гарантии правоты всего, что в них хранилось? Ведь для них куда важнее, чтобы версии лежали ровно, одна к другой, желательно в хронологическом порядке. А где истина? Частично тут, частично тами отчасти в затворках памяти стариков, которые рассказывали своим внукам полувыдуманные сказки далёкого прошлого.
Томас Бреннан, инженер климатических барьеров Третьего Жилого Купола, стоял на раздвижной лестнице из анодированного алюминия и тёр выпуклую многослойную линзу куском мягкой фланели. Линза была старая. Её собрал ещё отец Томаса — человек, в сущности, ничем не примечательный, если не считать одной странности, которая в другое время сошла бы за безобидное чудачество, стала чем-то вроде семейного поверья. Он верил — нет, не верил, он знал, — что точная оптика способна исправить если не всё мироздание, то хотя бы тот его угол, который попадает в поле зрения. Сделать его резче. Чётче. Терпимее, в конце концов.
Томас унаследовал не столько саму линзу, сколько эту веру — и теперь, сорок лет спустя, стоял на лестнице и протирал стёкла, потому что вера без регулярной протирки, как известно, мутнеет.
Прибор представлял собою хитроумную комбинацию зеркал и преломляющих стёкол — оптическую систему такого рода, какую в прежние времена назвали бы камерой-обскурой, только вывернутой наизнанку и поставленной на службу зрелищу. Он проецировал небесное шоу на стену гостиной, создавая эффект открытого космоса, — и, надо признать, создавал его с той избыточной достоверностью, на какую способна только очень старая техника, собранная вручную. Соседи Бреннанов пользовались стандартными ретрансляторами, которые, по убеждению Томаса, давали «усреднённую цветопередачу с недопустимым сдвигом в жёлтый спектр». Что именно было недопустимого в этом сдвиге, он не мог бы объяснить словами, но ощущал его почти физически. Видеть мир в полном спектре казалось ему наследованным от предков долгом, вопросом почти этическим — хотя этика, как известно, редко вторгается в область цветопередачи, а когда вторгается, это обычно кончается плохо.
— Смести фокус на два деления к зениту, — сказал он, не оборачиваясь к жене.
Марта Бреннан, архивариус второго ранга муниципального хранилища данных, закрепляла на веранде три посадочных кресла с гравитационными демпферами. Кресла эти были старые — из тех, что приобретались ещё у первых марсианских колонистов, — и обладали одной занятной особенностью: в момент прохождения облаками ионосферного пика они начинали вибрировать. Вибрация была, строго говоря, паразитной — результат заводского дефекта индукционных катушек, — но, как это часто случается с дефектами, которые не удается устранить, со временем она превратилась в норму, а норма —в традицию. Марта не гордилась креслами, но и не тяготилась ими — скорее, относилась к ним с тем особым, чуть усталым приятием, с каким относятся к пожилым родственникам, чьи странности давно перестали удивлять.
