Глава 1: Сажа и подсолнухи
— Зверобой. Фиалка. Будра, — бубнил я, складывая растения в мешочек.
Если отец заставит меня еще и развешивать всё это добро под стропилами, то я смогу излечить любую болезнь одним своим запахом. А весеннее солнце, между тем, припекало макушку совсем не по-детски.
На первый взгляд, день выдался чудесный, но я бродил по траве с такой миной, будто у меня зубы сводило от кислятины. Мне двадцать. Лёвка-кузнец на той неделе уже хвастался, что заложил первый венец своего сруба, а я всё вел «светские беседы» с корешками. Отец упорно считал, что пучок сушеной мелиссы — лучшая замена внукам. Набив мешочек свежими растениями, я поплелся к дому.
С порога меня встретил густой, приторный дух сушеной полыни и старой кожи. Для кого-то это, может, и запах уюта, но для меня он давно стал ароматом концентрированной скуки. Отец сидел у окна, сгорбившись над пучками шалфея.
— Долго, — буркнул он. Даже голову не повернул. — Бросай мешок, садись за книгу. Повторяй про водяных.
— Я про него уже четвертый раз перечитываю, — я швырнул траву на лавку. — Помню я, чем его подкармливать.
— Помнишь — и хорошо, — отец наконец глянул на меня. — Чудища ошибок не прощают. Перепутаешь какую-нибудь мелочь — и до вечера не дотянешь. Садись давай.
Я вздохнул, глядя на пухлый, потрепанный временем фолиант с травами и существами.
Перечитал одну и ту же страницу три раза, так и не поняв, зачем я это делаю. Мысли крутились вокруг «пустоцветов» — тех, у кого чернила в руках якобы оживали. В деревне про них говорили только шепотом. Три года назад из Ольховки гнали парня — он божился, что зажег свечу одним штрихом. Гнали камнями, пока из виду не скрылся.
Вечером, когда дом затих и родители ушли к себе, я остался у стола в своей каморке. Руки чесались. На краю стола лежал обрывок бумаги. Я макнул перо в чернильницу. Начал царапать что-то невнятное — получился кривой подсолнух с рваными лепестками.
Раздался сухой щелчок.
В центре рисунка вспыхнула крошечная рыжая искра. Она не гасла. Вокруг немного похолодало. Я замер, уставившись на неё. Светляк? Я попытался смахнуть его, как соринку.
— Твою ж...! — я резко отдернул руку.
Обожгло. Больно, до слез. Я сунул палец в рот, чувствуя вкус гари и подпаленной кожи. Бумага дымилась, в центре рисунка загорелся огонек.
Он дрожал, едва касаясь воздуха. Не жег. Не разрастался. Просто был.
За дверью скрипнула половица. Я похолодел. Если отец увидит дым и этот листок — мне конец. Закопает прямо за домом вместе со всеми свитками. Я скомкал бумагу в кулаке, обжигая пальцы, и сунул её в глубокий карман штанов. Сердце колотилось в самые зубы.
