За окнами Зимнего дворца серое петербургское небо нависало над городом, нагоняя сумрак в кабинете императрицы. Слугам даже пришлось зажечь одну лампу, чтобы стало светлее. Екатерина сидела за секретером, барабаня пальцами по столешнице, и даже не подняла голову, когда вошёл Шешковский.
— Ваше императорское величество, — начальник Тайной экспедиции замер у двери выжидая.
— Подойди, Степан Иванович, — голос императрицы звучал необычно сухо. — Я прочитала твой отчёт. Да и без него новости сыплются аки снег в январе.
Некоторое время императрица молчала, затем вдруг задала вопрос:
— Тебе не кажется, что мы выпустили вожжи и повозка этих фрондёров катится непонятно куда? А Шереметев будто насмехается и придумывает новые каверзы. Под благовидным предлогом, конечно. Ещё и эти дурни, засевшие в Москве, пляшут под его дудку, — наконец Екатерина совладала с эмоциями и махнула главе экспедиции рукой: — Рассказывай, Степан Иванович.
Шешковский приблизился и остановился на почтительном расстоянии, держа перед собой папку с документами. Он давно не видел правительницу в столь расстроенных чувствах.
— Осмелюсь доложить, что граф Шереметев, Ваше Величество, человек деятельный. За последний год его Московское общество прогресса...
— Знаю я, что они сделали, — перебила Екатерина, резко вскинув голову. — Школы построили, училище открыли, больницу заложили. Водопровод в Москве затеяли. Коммунальную службу создали, какой ни в одной европейской столице нет.
— Всё так, Ваше Величество. И сие есть дела богоугодные, полезные для государства.
— Полезные? — императрица усмехнулась, откидываясь на спинку кресла. — В высшем свете только о москвичах и говорят! Понимаю, что ветреные персоны больше обсуждают последнюю театральную постановку, бал у Воронцова или нового любовника графини Толстой. Но всё это пыль и тлен. Уважаемые люди смотрят на Москву, делают выводы и собираются брать с них пример. У них на устах фамилии Шереметев, Трубецкой, Демидов и Болотов. Мол, какие молодцы! Истинные поборники идей прогресса и Просвещения! А императрица, стало быть, в сторонке стоит?
Шешковский молчал, понимая, что вопрос риторический. Ещё он знал о чудовищном тщеславии самодержицы. Сейчас ей лучше не перечить. Обида так и выплёскивалась через маску невозмутимости.
— Между прочим, это я дала волю Шереметеву, — продолжала Екатерина, немного совладав с чувствами. — Делай, говорю, добрые дела, просвещай народ. А он взял да и распоясался! И ведь граф на словах сдерживает обещания, в политику не лезет, перестал свои статейки писать, разве что сказки и стишки печатает. Только не нравится мне всё это. Слишком много Николай с соратниками воли взял.
