Девяносто два года назад небо над Голкондой сгорело за одну весну. Церковь Последнего Фильтра учит, что оно устало быть в долгу и упало само.
Раз в год, в одну и ту же ночь, Отец Шуруп спускается в Подполье с армейским ящиком, в котором хранятся три реликвии: оплавленный голос с неба, свиток бывшей служанки и стальная пластина, которую он никогда не переворачивает при пастве.
Этой ночью он откроет ящик для серых Пятого завода. И этой же ночью гора, на которой стоит город, впервые за тридцать лет дрогнет у него под ногами.
Бесплатная повесть-приквел к роману «Нео-Голконда: Нулевое эхо». Читается как самостоятельная история.
Небо было ничьим, пока его не взяли в долг.
Семеро взяли его и надели ему на шею семь ошейников.
Когда долг стал тяжелее неба, небо упало на должников.
Но должниками оказались все.
— «Голоса из трубы». Книга Падения, стих первый
Серые приходили в Подполье по одному, и этот обычай, который никто никогда не вводил, соблюдался так строго, словно был выцарапан на алтарной лопасти, хотя держался он не на страхе, а на простой и давней привычке.
Ошейник исправно считал шаги, пульс и паузы в работе, он знал, сколько раз за смену человек присел у пресса и как забилось у него сердце, когда мимо прошёл смотритель. Но считать людей, которые идут порознь и молчат, ошейник так и не научился, поэтому серые шли порознь и молчали всю дорогу, от цеха до самого дна.
Спускались они после третьей смены, когда турбины Пятого завода, ревевшие весь день так, что звук давил на грудь, переходили на ночной гул, низкий и ровный, похожий на дыхание спящего великана. Путь вёл по скобам, вбитым в стены вентиляционных шахт задолго до рождения любого из них, а дальше по старым тропам между трубами, которые знал Отец Шуруп и те немногие, кому он однажды их показал. Внизу серые садились прямо на бетон, тёплый от проходящих под ним труб, и ждали в тишине, потому что за день они наговорились с машинами и для людей слов у них почти не оставалось.
Среди них были старики с лицами цвета цементной пыли, хотя многим из этих стариков не исполнилось и пятидесяти, и женщины, которые не успели смыть с рук смазку и теперь держали ладони на коленях так, будто это были чужие руки. Были подростки, у которых ошейник ещё болтался на тонкой шее и натирал кожу до красноты, и взрослые, у которых кожа под ним давно огрубела и блестела, как старая мозоль.
У многих в теле сидело железо: у одного шунт под ключицей, у другого пальцы из проволоки и пружин, у третьего клапан в горле, который тонко свистел на каждом вдохе. И у каждого, кто носил железо, на поясе висела фляга с бурым мутным сиропом, на которой стояла печать, хотя вслух эту печать здесь не называл никто.
