Велеград.
Моё имя — Млад, и я несу в себе дар, который
пахнет прелой листвой и сырой землей. В Велеграде, где белокаменные стены
отражались в чистых водах Светлыни, меня учили, что смерть — это не конец, а
лишь длинная тень, отбрасываемая жизнью. Мой наставник Добрыня часто говаривал,
что некромантия — это тяжёлая ноша, подобная мешку с мокрым зерном: нести
трудно, а бросить нельзя, иначе все вокруг останутся голодными. Мы жили в мире,
где магия была вплетена в узоры на льняных рубахах, а шёпот лесных духов
казался естественнее утреннего пения птиц.
Но страх всегда сильнее знания. Я
был чужаком.
Добрыня нашёл меня там, среди могил
когда мне едва исполнилось двенадцать. Он был высоким, сутулым человеком, чьи
плечи казались слишком широкими для его поношенного льняного кафтана. Его седые
волосы, спадающие до самых плеч, и длинная борода, заплетённая в тугую косу,
придавали ему вид древнего лесного духа. Но глаза — проницательные, карие,
полные глубокой печали и бесконечного терпения — выдавали в нём человека,
который видел слишком много смертей, чтобы их бояться.
– Ты слышишь их, не так ли, малец?
– спросил он тогда, его голос звучал как хруст сухих веток под ногами.
– Они не молчат, дедушка, –
прошептал я, не в силах оторвать взгляда от его серебряного медальона с
символом тайного знания. – Они просят помнить.
Он стал моим учителем, моим щитом
и моей единственной семьёй. В его маленькой хижине, забитой свитками и пучками
сушёных трав, я постигал этику того, что люди называли проклятием. Добрыня
всегда повторял, что магия — это просто инструмент, как топор в руках плотника
или воина. Он учил меня, что некромантия — это не власть над мертвецами, а
тяжкое бремя сострадания к тем, кто застрял между мирами. Мы часами сидели у
очага, и он заставлял меня чувствовать разницу между гнилью и переходом, между
насилием и милосердным покоем.
Смерть — это всего лишь дверь.
Я старался быть осторожным, скрывая свой дар
за простой работой подмастерья. Моя внешность — худощавая фигура в простой
рубашке, тёмные растрёпанные волосы и кожаный кулон с кристаллом, подаренный
наставником — не выдавала во мне мага. Лишь шрам на левой руке, оставшийся
после того, как я впервые попытался удержать уходящую искру жизни, напоминал о
цене ошибок.
Я хотел просто жить, быть рядом с Мирославой,
чья улыбка была единственным ярким пятном в моей сумрачной реальности.
В тот злополучный полдень солнце стояло в
зените, припекая наши затылки. Мы с Богданом и Мирославой сбежали к реке, туда,
где ивы склоняли свои седые ветви к самой кромке воды. Воздух был густым от
аромата цветущей липы и речной тины, а стрекозы вспыхивали изумрудными искрами
над кувшинками. Богдан, как всегда, был полон жизни, его смех колокольчиком
рассыпался над берегом, заставляя Мирославу улыбаться той самой особенной улыбкой,
от которой у меня внутри всё замирало.
