Не Улисс русский.
Будучи немолодым уже самоваром, греясь на поставце в лучах отражённого питерского апрельского солнышка, купаясь в ароматах, увы, лишь дагестанского Шардоне, доносящегося от стола, где двое тихо обсуждали злобу дня, я вспоминал о былом и шёпотом рассказывал о том мальцу самовренку, внимающему мудрость прямо под моими носиком. Да-а-а, а ведь было время, я жил не на поставце в тени у стены, а центральным столпом накрытого стола, меня грели не отраженные лучи, а прямой солнечный свет, я блистал, я сверкал в руках хороших хозяек, ослеплял своим очарованьем неокрепшие умы, радовал простых ценителей простоты и душевного комфорта. Я, именно я и суета вокруг меня создавали праздничную атмосферу Дней рождений моего сюзерена. Но был в моей жизни и настоящий роман, захватывающий, криминальный, воспетый в стихах одним из пригретых моими боками.
Золотым я не был никогда и не пытался себя за такового выдать. Никто не спорил о толщине золота на моих ручках, но и не пытался меня перековать или переплавить; суждено мне было избежать и федориных пыток. При рождении - а никто не сохранил мою метрику - где-то в середине 19 века, я был воплощением представлений о Прекрасном в области самоваростроения: изгибы форм, пришедшие на смену бочатам и шарам прошлых веков, украсили мой стан, средний рост был соразмерен талии, я был на острие технического прогресса тех времен с хорошей комплектацией без склонности к полноте и с высоким лобиком, так нравящимся моей маме и свидетельствующем, и она не ошиблась, об уме. При всем том по праву рождения был я лишь вассалом и путь у меня был прямее некуда - сразу на невольничий рынок.
Да, именно так, я не оговорился. Лишь примитивные мыслители отказываются понимать, что невольничьи рынки не поросли быльем вместе с доминированием арабской цивилизации и другой работорговлей. Почти сразу после рождения меня в качестве невольника выставили на прилавок. Как каждый, наверное, невольник, я сперва надеялся на счастливую судьбу: вот пройдет мимо красавица, оценит мои достоинства и красоту, купит, и мы заживем долго и счастливо, а там уж только от меня бы зависело, кто в итоге окажется вассалом, а кто сюзереном. Но все вышло иначе. Месяц за месяцем каждое утро меня и других грубо выставляли на прилавок, небрежно поправляли, оскорбительно смахивали пыль и грязь с моих ланит, и так же грубо каждый вечер убирали в темный ящик. В темноте и в обиде, без доброго слова - да что доброго, цензурное и то редко слышалось! - и так каждый день, месяц за месяцем, год за годом. Неликвид. Слово-то какое мерзопакостное, когда его применят лично к тебе. И отношение торговцев на второй, третий месяц к тебе меняется - заталкивают в самый дальний угол и уже сперва плюют на тебя перед тем, как протереть от пыли и показать любопытствующим на рынке. А эти, которые не покупатели, - и пальцем тыкают, и грязными руками мацают, и скрипят, и жадничают, и мелочно торгуются, ищя дешевизны. Вечные диалоги про "модель прошлого года," про "за углом такой же, но дешевле!" против "да это уже винтаж и ни у кого больше такого нет!" Именно в этот период упадка моего духа появилась Она. Уже с утра, каждый день, когда только еще нас выставляли на прилавок и смахивали пыль, на восходе, поворачиваясь к публике местами без патины и царапин, я начинал ее ждать - ждать, когда она, всегда неожиданно и всегда с новой стороны, внезапно появится и, незаметно для других, прильнет ко мне.
