В лесу было тихо и тепло. Птицы почти не пели. Прошёл уже Петров день, теперь птенцов они растили, да пёрышки к перелёту готовили. Слышно было, как ленивый ветерок копошился в кронах, изредка сосны поскрипывали, будто потягиваясь во сне. Где-то дятел-трудяга постукивал. Казалось, будто само время вздремнуть решило.
«Чффф-чффф-чффф» — вонзались в землю лопаты. Душу толковую звук этот отрезвлял, напоминал, что жизнь человечья скоротечна и не для блаженства создана, а для труда. А беспутникам, что место своего в жизни не нашли, от таких намёков делалось маятно — хоть ложись да помирай.
«Чффф-чффф-чффф» – двое яму копали. Два мужичка — большой да поменьше. Оба были в рванье и побитые. На спинах их алели следы от хлыстов. Долго они уже копали. Яма получилась без малого пять аршин в длину, да в ширину. Усердно копали, по пояс уж в землице были. Землица с боков пирамидками возвышалась.
«Чффф» – вонзил лопату в землю Митрич и остановился. Поднял он голову к небу, и глаз левый, единственный зрячий, сощурил. Второй глаз был распухшим, и цвет имел сливовый. Сам Митрич был жилистым и сухим, как плавун. Светлая куцая бородёнка его топорщилась, лицо, покрытое ссадинами да синяками, обрамляла. Облизал Митрич губы своих сухие, коркой кровавой покрытые, и улыбнулся.
«Чффф» – остановился следом Емелька и на Митрича уставился с недоумением. Емелька был большим и крепким, с бородою окладистой – словно медведь. Утёрся Емелька рукавом и от боли сморщился. Пот в ссадину на лбу попал – защипало. Как попустило, глянул он вновь на Митрича, а тот всё молчит, улыбается, да в небо глядит.
