Как заставить сердце разлюбить,
Забыть тепло прошедших дней?
Ответь, душа моя, как заглушить
Ту боль, что режет без ножей?
Учусь не ждать, не звать, не верить
И не ловить в толпе твой взгляд.
Забвению мечты свои доверить,
Что пламенем в душе моей горят.
Но даже в пепле тлеет искра,
И вновь встаёт из темноты.
Так оживают снова чувства —
Они мое проклятие, не ты!
Но как забыть прикосновенья,
Твое дыханье и любви слова…
Забыть все нежные мгновенья,
Что в сердце поселились навсегда.
от автора
Воздух в мастерской был густым и сладким. В нём висела взвесь сосновой пыли, терпкий дух распаренного дуба и вяжущая свежесть отвара из дубовой коры, что томился в глиняной плошке для пропитки дерева. Солнечный луч, пробившийся сквозь затянутое бычьим пузырем оконце, освещал небольшое помещение. Здесь, среди стружек, завивавшихся мягкими кольцами, различного инструмента и нагромождения разнобойных плах и обрубков, Ждан находил единственно понятный ему порядок.
Мастерская стояла на краю деревни Подгорье, там, где последние избы упирались в подол леса, темневшего на взгорке. С одной стороны тянулось ржаное поле, с другой – начинался частокол могучих елей и сосен, чьи корни, казалось, держали саму землю. Изба была невелика, но крепко срублена его отцом, тоже плотником. Ждан унаследовал мастерскую и ремесло отца когда ему было четырнадцать. Отец умер внезапно, оставив сына наедине с горем, и необходимостью что-то есть каждый день. Сначала было страшно: руки путались в отцовских инструментах, заказы давали мелкие, из жалости – починить оглоблю, набить новую дверную петлю. Работал медленно, с кровавыми мозолями, по ночам вновь и вновь разбирая отцовские старые изделия, чтобы понять, как они сделаны. Но руки постепенно запомнили движения, а глаз научился видеть живую силу в куске дерева. Жалость сменилась уважением, когда он в одиночку, за лето, срубил баню старику Климону. И вот уже десять лет для всего Подгорья не было иного плотника, кроме Ждана.
Он вырос, окреп, его скуластое лицо и волнистые светлые волосы, богатырская стать и спокойная сила были предметом тихих вздохов местных девиц на посиделках. Сила в нём чувствовалась не показная, а деловая – та, что может поднять телегу или одним точным ударом расколоть колоду. При этом его суровое в работе лицо преображалось, стоило ему поднять глаза и улыбнуться собеседнику, – взгляд терял суровость, наполняясь ясной, чуть смущённой добротой. Селяне давно поняли: крепче его рук и отзывчивее сердца в округе не сыскать.
Он стал плотником не только по наследию, но и по призванию. В его руках дерево обретало форму. Струг скользил по рыжей сосне, снимая стружку за стружкой, обнажая под грубой корой тёплую, живую плоть дерева. Он строил столы, лавки, способные выдержать любую тяжесть, и резные наличники, чьи узоры напоминали застывшие лесные ручьи. Но главной его магией были прялки. Их гребни под его резцом превращались в стайки сказочных птиц, а донца покрывались диковинными цветами папоротника, что добрые молодцы и красны девицы искали в ночь на Купалу, надеясь обрести счастье и удачу.
