В прежние далекие времена, не столь переполненные литературными потугами, автор имел обыкновение обращаться к своей аудитории как к «благосклонному читателю». Эта вежливая фраза содержала в себе приличную дозу лести. Она подразумевала три вещи: во-первых, если окажется, что читатель не благосклонен, автор, возможно, сумеет пробудить в нем или в ней благосклонность своей учтивостью; во-вторых, надежду на то, что читатель не станет хвалить или ругать книгу, пока не дочитает ее до конца; в-третьих; что читатель не оскорбится и поймет: автор всего лишь желает подстелить соломки, чтобы его лучше поняли. Я полностью солидарна с моими предшественниками относительно всех тонких аспектов взаимопонимания и, решив рассказать историю, которую любой человек даже среднего ума сочтет невероятной, начну, пожалуй, в той же вежливой, старомодной, «импозантной», отчасти извиняющейся, а отчасти примирительной манере. Итак: «Благосклонный читатель, прошу вас быть моим другом!» Не теряйте терпение и не выходите из себя, читая о странных приключениях очень странной женщины. Дабы предупредить разочарование от поисков того, чего в этой книге нет, заранее скажу, что она не о половых проблемах. Нет-нет! Моя героиня вовсе не сбилась с пути благопристойности и порядочности и не кончила плохо. По сути, я вообще не могу сказать, что ее история достигла конца, потому что она до сих пор вполне жива, здорова и преуспевает в жизни. Любое окончание для Дианы Мэй не только неуместно, но попросту невозможно.
Жизнь, как всем нам известно, – любопытная штука. Она напоминает театральную маску о двух лицах: с одной стороны комедия, с другой – драма. То, как мы к ней относимся, зависит от того, как она относится к нам. Некоторые из нас видели оба ее лица и не нашли в них ни поддержки, ни вдохновения.
С другой стороны, жизнь – это череда «чувственного опыта». Мы, живущие сегодня, постоянно пишем о жизни. Те, кто жили до нас, делали то же самое. Похоже, никто так и не нашел и не в состоянии найти лучшего занятия. Многие века миллионы некогда живших и давно умерших людей проводили свое время на планете, набираясь чувственного опыта и рассказывая о своих впечатлениях друг другу, каждый – свою «повесть, которой нет печальней». И они, и мы настолько жаждем по-своему, неповторимо передать то, как фибры нашего ума и тела реагируют на конкретные обстоятельства, в которых мы оказались, что все системы религии, государственного управления, науки, искусства и философии вырастали и вырастают исключительно и однозначно на почве мучений и удовольствий, испытываемых скоплениями атомов, которые якобы что-то «чувствуют» и пытаются рассказать об этих чувствах друг другу. Этим чувствам люди дают громкие названия: вера, логика, смысл, мнение, мудрость и так далее. На этом фундаменте они возводят недолговечное здание Закона и Порядка, очень солидное на вид, но шаткое, словно карточный домик, и разваливающееся от одного прикосновения, стоит только возникнуть какой-нибудь внезапной неприятной помехе их рассуждениям и планам: черной полосе, росткам хаоса, большой войне, эпидемии или иной непрошеной «Божьей каре». В такой момент «чувства» почти исчезают, или люди просто боятся о них говорить. Они ежатся, погружаются в нервное молчание и ждут, снедаемые страхом и унынием, когда разойдутся тучи и закончится ненастье. И тогда вновь начинается непрерывный бубнеж о «чувствах» под аккомпанемент басов и дискантов жалоб и восторгов – монотонный шум, лишенный всякой гармонии. Внешняя природа в этом не участвует, поскольку человек – единственное живое существо, пытающееся объяснить феномен своего существования. Совершенно непонятно, почему он один так мучается и терзается и почему следует позволять ему непрерывно копаться в своих эмоциях, ибо, несмотря на прогресс образования, мы никогда не станем образованными настолько, чтобы избавиться от чувства собственной значимости. Что само по себе странный факт, заставляющий многие светлые умы задавать вопросы.
