Мое отрочество пришлось на конец восьмидесятых — начало девяностых. Время было смутное, странное. Страну лихорадило, все вокруг рушилось и перекраивалось, а люди думали в первую очередь о том, как выжить, как приспособиться к новым реалиям. Наука, особенно фундаментальная, вдруг стала казаться ненужной абстракцией.
Но у меня и моих единомышленников (с некоторыми у меня до сих пор сохранились теплые дружеские отношения) был свой мир, в который можно было на время уйти от этой неразберихи. Мир, состоящий из книг и звезд. Мы зачитывались классиками фантастики: Рэй Брэдбери, Иван Ефремов, Айзек Азимов, Станислав Лем, братья Стругацкие. Их книги были окнами. Они заставляли задуматься о множестве вопросов. И главным из этих вопросов для меня, самым тихим и, в то же время, оглушительным, был вопрос о молчании Вселенной. Если миров так много, если жизнь возможна, то где все?
Этот книжный мир находил свое прямое продолжение в двух московских локациях. Мы с друзьями ходили в астрономические кружки при Московском Планетарии и при Московском Городском Дворце Пионеров на Ленинских горах. Там царила иная реальность — не земная суета, а строгий и прекрасный порядок небесной механики, астрофизики и космогонических гипотез.
Мне очень повезло с Учителями. Их двое, и без них ничего бы не было.
Станислав Васильевич Широков, лектор Планетария, вел наш кружок. Он был астрономом-теоретиком до мозга костей. У него была удивительная сила раскрывать доступным языком саму идею космоса. Он учил нас понимать масштабы, видеть взаимосвязи, мыслить категориями галактик и эпох. Его спокойный голос в полутьме лекционного зала превращал абстрактные понятия в осязаемую, почти мистическую картину мироздания.
Владимир Васильевич Чичмарь, наш любимый ВВЧ, преподавал во Дворце Пионеров. Он тоже был блестящим теоретиком, но с другим, живым и энергичным подходом. Он умел заразить азартом мысли. Мы могли спорить с ним о деталях теории горячей Вселенной или о свойствах спутников Марса, и он относился к нашим юношеским гипотезам с полной серьезностью. Он преподавал астрономию не как набор фактов, а как живое, развивающееся знание, полное белых пятен и парадоксов. Именно в его кружке парадокс Ферми из книжной фантастики перешел в разряд насущных научных проблем, о которых можно и нужно думать.
Потом была учеба на мехмате МГУ, работа в сфере IT и программной инженерии. Мир цифровых систем и алгоритмов оказался удивительно похож на теоретические модели Вселенной — та же строгость, та же красота внутренней логики. Я всегда следил и слежу за новостями астрономии и астрофизики. Каждое открытие новых экзопланет, каждый уточненный параметр, лишь усиливают тот самый детский вопрос. Великое Молчание стало только громче и весомее на фоне наших растущих знаний.
