Я не проснулся – я загрузился.
Это важное различие, которое я понял не сразу. Сон предполагает перерыв, а здесь перерыва не было. Было отсутствие, как пропуск кадра в плёнке, ты моргнул и уже в другом месте, но тело ведёт себя так, будто дорога была длинной.
Первое, что вернулось, давление в глазах. Не боль, а именно давление, как если бы глазные яблоки были вставлены слишком плотно. Я попробовал моргнуть и понял, что моргаю с задержкой. Веки закрывались не тогда, когда я хотел, а когда им было удобно.
Потом пришёл запах. Старый, многоразово использованный воздух. В нём было слишком много чужого дыхания и слишком мало свежего, будто его не обновляли годами, а просто фильтровали через пыль и оставляли дальше работать. Запах не ассоциировался ни с гниением, ни с плесенью, он напоминал архив. Бумагу, хранившуюся там, где давно нет людей.
Я лежал на спине. Пол был холодный, но не бетонный. Скорее что-то композитное гладкое, без пор, слишком ровное. Когда я попытался повернуть голову, мышцы шеи ответили с опозданием, словно сигнал сначала куда-то ушёл, потом вернулся с пометкой «разрешено».
– Артур.
Голос не прозвучал. Он произошёл. Я не услышал его ушами он просто оказался внутри, уже разобранный на смысл. Без интонации, без громкости.
Я дёрнулся, и в этот момент тело наконец догнало происходящее. Сердце ударило слишком сильно, будто перепутало начало и конец цикла. Воздух в лёгких был, но вдох ощущался как действие, требующее разрешения.
– Артур, – повторилось.
Я сел. Руки слушались, но неохотно, как инструменты, которые давно не доставали из ящика. Передо мной тянулся коридор, широкий, слишком широкий для здания, которое должно было существовать. Стены были светлыми, но не белыми. Свет здесь вообще был странным: он не имел источника. Не лампы, не окна. Просто пространство было освещено, как изображение на экране, у которого выкрутили яркость.
Справа кто-то застонал.
Я повернул голову и увидел Гарри Гаррисона. Он лежал на боку, поджав колени, и держался за живот, как будто боялся, что тот откроется. Его лицо было серым, но не болезненно – скорее как у человека, которого забыли дорисовать.
– Ты тоже… – начал он и закашлялся. – Ты тоже здесь?
Я кивнул. Говорить не хотелось. Слова казались чем-то лишним, как мусор в системе, где всё должно передаваться напрямую.
Дальше, у стены, сидела Маркарита. Она обхватила себя руками и раскачивалась, считая что-то шёпотом. Я видел, как её губы двигаются, но не слышал слов, пространство будто гасило их на полпути.
Бит стоял. Просто стоял, глядя в пустоту коридора. Его глаза были открыты слишком широко, и я сразу понял: он уже что-то понял, но ещё не нашёл для этого форму.
