«Посвящается тем, кто не дал тьме стать
единственной правдой.
Насте, моей любимой, — за любовь, которая сильнее любого ада. Ты была тем
самым светом на границе двух миров: когда вокруг сгущалась тьма и слова не
находились, твой голос напоминал, что где-то рядом всё ещё есть тепло. Спасибо, что не отпускала мою руку, даже когда мне казалось, что держаться уже нечем.
Настиной маме Наташе — спасибо за ваше тихое, но такое надёжное тепло. За
ваши добрые слова и за ту особую домашнюю тишину, в которой даже самые
тяжёлые мысли перестают быть врагами и начинают складываться в строки. Вы
стали для меня частью того самого дома, куда хочется возвращаться из любой
бури.
Настиным сёстрам, Алине и Маше, — спасибо за вашу лёгкость и искренность, за
смех, который разгоняет тяжёлые тучи, и за то, что вы умеете просто быть рядом. В
ваших разговорах, в ваших заботах, в ваших тихих «давай попробуем ещё раз» я
находил те самые детали, из которых потом складывались сцены и фразы. Вы —
мой тихий дом, куда можно вернуться, даже если книга ведёт по самым тёмным
дорогам.
Светлане и Валентину, моим родителям, — за веру, которая держала меня на
ногах. Она была негромкой, но твёрдой, как фундамент: не требовала
аплодисментов, но не позволяла сдаться. Спасибо, что верили в меня тогда, когда
я сам в себе сомневался, и тем самым дали мне право писать о борьбе — потому
что я знал, что за спиной есть опора.
Спасибо, что были со мной на этой границе — между адом и любовью.
Ваш Валерий Красноголовый»
Глава 1. Изгнание
Дождь хлестал по асфальту, будто пытался смыть город целиком. Капли били по
лицу, стекали по волосам, пробирались под тонкую ткань куртки, но Настя почти
не чувствовала холода. Она вообще почти ничего не чувствовала — только тупую, звенящую пустоту там, где раньше была привычная тяжесть ада. И ещё —
нарастающий гул внутри, как будто кто-то крутил ручку громкости на максимум, и
этот звук шёл не извне, а из неё самой.
Она упала на колени посреди пустой улицы, и в ту же секунду фонари погасли, а
трещины в асфальте засветились тусклым багровым светом. Не ярко, не эффектно
— скорее, как тлеющие угли под тонкой коркой пепла. Настя не знала, где она, не
знала, как здесь оказалась. Последнее, что она помнила — ледяной голос
надзирателя: «Ты нарушила запрет. Ты пыталась спасти сестру. Теперь ты не наша
и не их». А потом — толчок, как будто её швырнули сквозь стену из мокрого стекла, и вот она здесь: на мокром тротуаре, в чужом городе, где даже воздух пах иначе —
бензином, мокрым бетоном и чем-то сладковатым, почти детским, вроде
