Хриплые вопли доносились из туманной пелены. Рульф Тесак благоразумно замер и нашарил болтающийся на истёртой перевязи тесак. Топорик был так себе: на короткой рукояти, без шипа, с пятнами ржи на железе; плотницкий, а не для ратной сечи – но в шершавом, поганом случае стружку-то с лиходея снимет! Путник ощутил себя в своей долблёнке, едва стоило стиснуть знакомое всем мозолям топорище. И, выдохнув не без щепы уверенности, двинулся на истошные крики. Оные не смолкали и помалу приближались. Мастеровой с оглядками побрёл сквозь сырую, обдающую тленом завесу. Для Сорных краёв запашок был слабоват, едва ощутим. Ни коры шагать не мешало: луж внизу было немного, а кусты за одёжку почитай не цепляли… Однако Тесака за подреберье брала тревога: туман развеивался, округа прояснялась, а вопли крепли! Но того, кто сипло вопил, никак не заметно!
Сорник уж в пятый раз помыслил о жутких демонах да невольно облился потом, когда заполошно заверещали прямо под носом:
– Ключ!
Нелепо махая топориком, Рульф отскочил. А потом уставился под ноги, на тёмный слипшийся комок из перьев, мха, трав, и смешливо крякнул. Болтала птица. Мёртвая птица. Ибо говороны живьём не балакают! По правде, они вообще ни сучка не балакают, а токмо каркают да булькают. Правда, уже во всех червей издохнув. Плотник сплюнул, помянул заступника всех мастаков, Древопалого Вастуга, и пригляделся. А всё же не исчадие ли какое? По виду, птаха была какой и должна: клюв, чёрно-сизые перья, тощие голые лапки – валялась брюхом кверху, откинув одно раскрытое крыло. Как ворона. Но дохлая. Денёк-другой, не более… Ибо дольше надрываться гласом у сих плутоватых гадин редко когда выходит. А уж по-людски молвить – никогда!..
А сия птица по-людски как-то могла!
– Ключ! Горячий Ключ!.. – звучно хрипела она и чуть дёргалась от словес.
Горячий Ключ! Рульф почесал колючую бородёнку и призадумался. Горячий Ключ располагался тут недалече. В паре лиг всего. Разве что одолеть пару пущ да речушку. Ему было, считай, по пути! В деревеньке Бюглумхейб его ждала одна плёвая работёнка. Можно было живо с той управиться да взять на полночь и пройти ещё немного. Можно было…
Сорник ешё недолго взирал на околевшую птицу да слушал. Но она не лопотала ни занозы более, окромя уже помянутого места, и сама ни сосны не менялась. Птица как птица. Пускай уже неживая… В Сорных краях и не такое бывает! Постояв ещё пару вдохов, он сунул топорик в петлю на перевязи и отправился, куда шёл.
Стёжка была приличная, лишь кое-где расползшаяся лужами от нескончаемых дождей – шагалось ходко. Временами накрывал грязный, с сизыми пятнами, туман, но тот особо не мешал. Тесак округу знал. И знал, что нечего там чего-либо высматривать! Ни сучка нет: одни поля да редкие перелески. Так же, как и во всех нищих, одолеваемых всеми напастями Сорных краях! Дорогой всё вспоминал про начавшую трепаться по-людски говорону. При жизни те ни дупла не выделяются. Вылетают из тех же гнёзд, что и простые вороны, так же вьются стаями да расклёвывают падаль, коей тут извечно в достатке. (Не то что иные обликом, жуткие хвороны!) Разве что говороны всегда молчат; но когда воронья много, поди тут разберись. Люди так и не додумались, отчего сии птицы такие? Полагали, что порченные туманной вонью Разлома (как и многое в Сорных краях). Однако порченные не «шкурой», как, скажем, пужайцы, кои в родстве с зайцами, а нутром! Вроде сосудов для незримых духов и демонов. Однако, коли потесать умом, то и никакого убытка от сей невидимой погани не видно. Каркают себе и каркают, когда окоченели… И что с того? Не то что помянутые пужайцы, кои простому люду ещё как досаждать умеют!..
