Кусок листового металла, обломок станины, зубчатое колесо, навесной замок, пробитая канистра для бензина, два прута арматуры, два обрезка трубы, огромный моток проволоки, утрамбованный кувалдой, крашеный красной краской топор без топорища, картонная коробка полная десятисантиметровых гвоздей, бывших в употреблении. Такой сегодня улов. Такое сегодня содержимое двухколёсной тачки. Если бы жерди арматуры не цеплялись за стену при проезде по тротуару день был бы неплох. Вы думаете это просто лом? Чермет? Ни черта подобного. Это лом негабаритный вместе с ломом тонкостенным, да в придачу проволока никому не нужная. Классы лома 3А, 5А и 12А. Это не лом. Это негабаритный лом, в основном пятого класса. А просто Лом – это я. Ломакин. Все зовут меня Лом, неудивительно при таком сочетании занятия и фамилии. Я не сразу пришёл к своему нынешнему делу. Сбор старых железок не снился мне в детских снах, я не заканчивал училище по ломоведению, но сейчас я не променял бы уже это занятие ни на что. Мне нравится. Я люблю ходить по дворам коротких прямых улиц Винтергарда, заглядывать в П- и Г-образные внутренние пространства, проходить по многослойным асфальтовым тропинкам к сидящим на скамейках бабам, инвалидам и освободившимся ЗэКам. Шуршать, топтать подошвой их семечки, налузганные без меры, кивать всем и ставить тачку у подъезда. Детвора тут же налетает и бросает мне огрызки яблок, обёртки конфет, норовит и мусорный пакет выпотрошить над моей кормилицей. Я иногда ставлю тачку на попа чтобы меньше попадало, иногда терпеливо жду. Ребятня убегает с визгом или под матюки их мамаш из окон. Подтягиваются взрослые. Мужички с вечными сигаретами в потрескавшихся ртах отдают мне куски чугуна будто от сердца отрывают. Жёны их норовят вынести всякую металлическую утварь, что кажется им ненужной или мешающей проходу. Встречают сопротивление кривых мужицких рук и ртов, начинается возня и крик. Я так же жду, как до того пережидал налёт детишек. Через какое-то время пять-шесть кусков труб или деталей швейных машин, или прохудившихся кастрюль с грохотом падают в тачку. Я кланяюсь каждому падению. Без слов по моему лицу видно, что я благодарен за возможность заработать на кусок хлеба и буду молиться всем богам и президентам за эту подачку до скончания моих суставов. Последним подходит местный дворник и деловито кладёт какую-нибудь необъятную хреновину. Чаще всего что-то неценное, вроде того мотка проволоки. Я вынимаю последний и беру приделанный на скобах к тачке молоток, небольшую кувалду, если быть точным. Сплющиваю подарок, заодно убедившись, что нет в нём целофана или картона, меди и прочего, кладу уже аккуратный кусок наверх. Цепляю кувалду, кланяюсь по пояс честному двору и под улюлюканье вернувшихся детей скриплю в новый двор. Братия баб и ассамблея инвалидов-скамеечников смотрит мне в след вслух калькулируя, не стесняясь, мои доходы. Я скоро перестаю слышать их причитания как они меня озолотили, как спасли шкуру мою от голода и как они в следующий раз сами повезут всё на пункт приёма лома у Среднего завода. Не повезут. Они никогда сами ничего подобного не делают. Новый мой приезд с тачкой, через неделю или месяц, будет встречен горой обрезков труб и старыми батареями, барахлом, что никто кроме меня у них не заберёт. Скажу более того, они ждут меня чтобы обсудить мою худобу, молчание и свою меценатскую сущность. Как они меня спасают столько времени от голодной смерти. Я буду слышать от дедов, сынов и внуков всё то же. Лом идёт! Лом сюда скрипит! Я им нужен.
