Норен Зарм.
Раад толкнул дверь из своей квартиры — и сразу шагнул в лифт. Не нужно было брести по тёмному коридору, спотыкаясь о мусор и старые доски: кабина была пристроена прямо к его комнате, будто ктото вырезал кусок стены и вставил туда гладкий серебристый проём. Это было странно, но удобно — единственная привилегия этажа, где больше никто не жил.
Он на секунду задержался на пороге, привычным движением коснувшись шершавого края стены рядом с проёмом. Стены здесь держались не на арматуре и бетоне — они держались на памяти. На воспоминаниях об отце, который когдато чинил проводку в этом самом подъезде, на запахе маминых пирогов, давно забытом, но всё ещё будто прячущемся в трещинах штукатурки. И на образе Сеи — её тихий смех, её привычка поправлять прядь волос, когда она волновалась… Всё это было здесь, в этих стенах, как невидимый каркас, который не давал дому рухнуть.
Раад не любил общество людей — не потому, что презирал их, а потому, что слишком сильно по ним тосковал. Те, кто остался в городе, стали другими: резкими, грубыми, дикими от постоянной усталости и страха. Они смотрели на него так, будто любое проявление мягкости — это слабость, которую можно использовать. Он избегал лишних разговоров, старался не встречаться взглядом в очередях за пайками, не задерживаться у автоматов с водой. Но внутри всё равно ныло от одиночества — от того, как мало осталось тех, с кем можно было бы просто посидеть и помолчать, не боясь, что тебя неправильно поймут.
Внутри лифта пахло озоном и металлом. Капсула мягко качнулась, повинуясь невидимым гравитационным полям, и Раад привычно уставился на панель с цифрами. Он не смотрел в прозрачный бок кабины, где проплывали обшарпанные балконы и пустые окна, — не хотел видеть, как город смотрит на него в ответ.
Маршрут был выверен до метра: поворот у треснувшей арки, потом спуск по узкому рукаву, где вода доходила до щиколоток, потом вниз по короткой лестнице. На ступенях ктото когдато нацарапал старую фразу, полустёртую временем. Юноша не знал, кто её оставил и когда, но каждый раз пробегал по ней взглядом — как будто проверял, держится ли ещё этот город. Держится ли ещё он сам.
Канализация здесь была не просто трубами и коллекторами — она была картой выживания. Тоннели, выложенные старым кирпичом, хранили эхо прежних времён: гдето в кладке ещё угадывались маркировки, нанесенные рабочими сто лет назад, гдето на стыках плит оставались клейма старых заводов. Это был подземный город, параллельный тому, что наверху. И он казался Рааду честнее: здесь не притворялись, что всё в порядке, не вешали яркие экраны с обещаниями лучшего будущего. Здесь просто шли вперёд, стараясь не шуметь.
