Ба́рна тен’Э́лек пробирался вдоль самой стенки, касался рукой, чтоб не потерять дорогу. От дыма и из-за слезящихся глаз видно было плохо. Он заново обошел весь этаж и возвращался, когда за воем огня услышал стоны. Рука провалилась в пустоту.
Спальню младших девочек он уже смотрел, даже тлеющая от жара дверь так и осталась распахнутой. Вошел снова. Одна стена горела, и рыжие языки стелились по потолку, как вода. Желтело, покрываясь пятнами, белье на брошенных постелях… Прижатая ко рту и носу тряпка нещадно воняла. Барна не нашел, чем смочить, и пришлось вытряхнуть подвявший букет из вазы. Вода в ней застоялась, и затхлый, как гнилое болото, запах мешал думать так же сильно, как страх или жар, или…
– Маа… маа… – едва слышно, хрипя и захлебываясь кашлем, тянуло из-под кровати как раз у стены, укрытой огненным ковром, – мама…
У Ба́рны у самого двое было, младшая только ходить начала, болела часто. Потому и сторожевать нанялся на приработок.
Не думал даже. Сунулся ближе к койке, чувствуя, как стягивает кожу на лице. От одеяла уже огрызок остался, и железные спинки кровати раскалились. Вспыхнула хлопко́м подушка. Барна упал на колени, потом на живот и за цыплячью щиколотку выволок из огненного мрака девчонку со светлыми, скрученными от жара волосёнками, с совершенно безумным пустым взглядом, черную от копоти и сажи, в ошметках тлеющей ночной сорочки.
– А-а-а, – закричала она и забилась.
В зрачках плескался огонь, ошалевший от ужаса ребенок пытался вырваться и залезть обратно, и Барна, кляня себя последними словами, ударил. Худое тельце тут же обмякло, сделавшись, как дочкина тряпичная кукла.
Где-то наверху лопнуло разом несколько окон и огонь взвыл, бросаясь, как зверь. Хорошо, что тен’Э́лек встать не успел, только на четвереньки, и спиной почуял, как занялся специально надетый толстый овчинный тулуп. Крутанулся на спину, потом обратно, прикрывая дитя. Подхватил ее под острый локоть и так – ползком и волоком – в коридор.
– Единый Боже, по небу хо́жен, во миру́ сла́вен, во гневе я́рен, – бормотал Барна, пробираясь к задымленной лестнице, отчаянно кашляя и уже почти ничего не видя и не соображая почти. Тряпку он потерял еще там, в спальне, и как теперь в дыму спускаться, было непонятно, один навий, всё равно надышался. – Отведи бе́ды на всякий день и на всякий час, встань с духом нашим духом своим.
Славить и серп класть после молитвослова было не с руки: одной он девчонку держал, другой – стену…
Дернулся, обжегшись оголившимся запястьем, и на пол загремело. Чан для воды, чтоб дети всякий раз на кухню не бегали. Значит, лестница справа… была. Больше нет. Обрушилось разом, и пол под ногами просел. Барна кинулся в сторону, там воспитательская и балкончик, если повезет… Повезло. Сюда огонь еще не добрался, мешало плотно закупоренное узкое окно, но уже вот-вот. Стоило только рвануть на себя медную ручку, как за спиной, толкнув горячим воздухом дверь, заревело.
