Во тьме – застывшей, мертвой, неживой – пела скрипка. Пела тихо, тонко, на одной-единственной ноте, словно горько, безнадежно плакала обиженная кем-то маленькая девочка. Я замер на миг, прислушиваясь, и понял, что это не девочка плачет, а душа, оторванная от тела и потерявшаяся в кромешной тьме. Скрипка все тянула и тянула одну тоскливую ноту, и вдруг умолкла, и откуда-то из пустоты донесся хрипловатый голос ветхозаветного патриарха, говоривший напевно, так, словно пытался воспроизвести музыку сфер, внятную, однако, лишь ему одному.
– Я вижу свою душу в зеркалах, – пел голос, – душа моя неслыханно мала, – пел голос, – не более бумажного листа, – пел голос, – душа моя неслыханно чиста…[1]
Я узнал это пение и этот голос, он вел меня по темному длинному коридору, вел вернее любого компаса, вел единственным возможным путем, по узкой, невидимой во тьме тропинке, по обеим сторонам которой пространство обрывалось в бездну.
– Лужайка обрывалась с половины. За нею начинался Млечный путь. Седые серебристые маслины пытались вдаль по воздуху шагнуть…[2] – вдруг зазвенело у меня над головой.
Там, в пустоте, звучал уже совсем другой голос – не скрипка и не патриарх. Он выговаривал каждое слово, словно дошкольник, которого поставили на стул перед елкой пропеть рождественские стихи, и вот он их пел – наивно, по-детски, стараясь не пропустить и не переврать, чтобы мир устоял и не обрушился в тартарары. И с каждым словом тьма пятилась, и свет впереди разгорался, и тропа ширилась, и отступала бездна по обе стороны от меня.
– Светильник светил, и тропа расширялась[3], – прогремел первый голос, и из тьмы я наконец вышагнул в свет.
Но свет обманул мои надежды. Он не был бесконечным и всепоглощающим, он имел границы и формы. Это тоже был туннель, но только не черный, а сияющий настолько сильно, что в сиянии этом растворилось все вокруг. Форму и протяженность сияния я не мог разглядеть, но ощущал его всеми пятью чувствами – это был бесконечный слепящий коридор, издававший тихое шуршание, заглушавший и скрипку, и любые голоса, совершенно холодный и гладкий на ощупь; соленое на вкус, сияние терпко пахло железом. Голоса сгинули, пропали в пустоте, и я остался один.
«Так вот он, свет в конце туннеля, – подумал я. – Дошла, наконец, очередь и до меня…»
Пока вокруг царила тьма, было невыносимо страшно, но теперь, попав в свет, я воспрянул духом. Здесь не надо было даже двигаться, можно было просто лететь, и вот я летел вперед, и сияние неслось вместе со мной, и пронизывало меня, и наполняло силой и восторгом – вечным, нескончаемым.
