Первое, что замечаешь на Терра Нове, — не что здесь есть, а чего нет.
Немов стоял на склоне, заросшем чем-то средним между мхом и папоротником, и слушал. Ветер шёл по долине длинными плавными валами, гнул сизую поросль от гребня к гребню — и не издавал ни звука, потому что здесь нечему было отзываться. Ни птицы. Ни насекомого. Ни шороха мелкой твари в подлеске. Живой мир молчал так, как молчит только мёртвый, и это несовпадение — буйство жизни и полная её немота — держало его в напряжении третьи сутки подряд. Он ловил себя на том, что задерживает дыхание, будто боясь спугнуть тишину, будто в ней вот-вот что-то шевельнётся.
Ничего не шевелилось. В том и была беда.
— Ты опять слушаешь пустоту, — сказала Хасан.
Она сидела на корточках в трёх метрах, у обнажения породы, и заводила пинцетом тонкий срез в анализатор. Волосы выбились из-под капюшона; она заправила их за ухо быстрым резким движением — тем самым, по которому он всегда узнавал, что она увлечена и сейчас скажет что-нибудь, с чем он не согласится.
— Я слушаю, чего тут не хватает, — сказал он.
— Тебе всегда чего-то не хватает.
Анализатор пискнул. Она глянула на строку данных, и лицо у неё сделалось такое, какого он не видел годами: открытое, жадное, забывшее держать дистанцию. За пять лет он привык к другому её лицу — закрытому, вежливому, отвёрнутому. Это было больнее видеть, чем то.
— Саша. Иди сюда. Ты должен это видеть.
Он не любил, когда она звала его так на выходе — при включённых микрофонах, при экипаже на канале. Имя тянуло за собой всё остальное: кухню, где они перестали разговаривать; коридор больницы с запахом хлорки; дверь, за которой всё кончилось. Он подошёл, вдавив на ходу ноготь большого пальца в подушечку среднего — коротко, до тупой боли. Привычка. Способ убедиться, что руки ещё слушаются, что он ещё здесь, что он ещё он.
На экране разворачивалась цепь. Белок — но не белок; что-то, свёрнутое чище любого известного ему белка, экономнее, будто над ним долго и терпеливо работали.
— Это структурный полимер клеточной стенки, — сказала Хасан. — У примитивного мха. Ты понимаешь, что это значит?
— Скажи ты. Ты биолог.
— Это значит, что здесь нет ошибок. — Она подняла на него глаза. — Три дня я беру образцы. Мхи, микробы, эта поросль. И ни одной поломки. Ни одного мусорного гена, ни одной паразитной вставки, ни одной опухоли. Жизнь, которая не воюет сама с собой. — Она помолчала, и голос её на секунду потерял научную ровность. — Соня прожила бы здесь до ста лет.
Ветер прошёл по долине без звука. Немов смотрел на цепь на экране и молчал. Под перчаткой, в стерильном тепле скафандра, у него вспотела ладонь.
