Глава 1. Дым и овечьи шкуры
Пещера никогда не была тихой, но в часы перед рассветом ее звуки становились единым, тяжелым гулом. Это было дыхание нашего стада.
Десятки тел сбивались в плотный, шуршащий ком у дальнего слепого выступа скалы, где скапливалось хоть немного тепла. Мужчины, женщины, совсем еще слепые детеныши — все переплетались руками и ногами, зарываясь носами в чужую, отсыревшую от пота шерсть. В этом живом коме не было отдельных имен или тел. Было только общее нутро, которое мерно вздымалось, хрипело, чавкало во сне и выдыхало в сырой воздух запах пережеванных кореньев, застоявшегося жира и сырой крови.
Я лежал с самого края, у холодной и шершавой каменной стены.
Воздух в пещере был тяжелым. Дым от затухающего костра не уходил наружу, а висел под низким потолком плотной, едкой пеленой. Каждая затяжка этим воздухом оседала на языке горчащей сажей, забивала ноздри и царапала легкие. Но снаружи было еще хуже. Ночной ветер, прорываясь сквозь широкий вход, приносил ледяную сырость с речных низин. Он выдувал остатки тепла из углей, гудел в щелях скалы и колючими пальцами трогал мою кожу.
Моя кожа… У сородичей она напоминала толстую шкуру старого секача — темная, огрубевшая от постоянных ветров и покрытая густым, жестким волосом, который удерживал тепло лучше любой сухой травы. Капли воды просто скатывались по их спинам. Мое же тело было гладким и тонким. На нем не росла та защитная шерсть, что спасала остальных от лютой стужи. Кости казались слишком легкими, а тонкая кожа мгновенно покрывалась мелкими, болезненными пупырышками от малейшего сквозняка.
Чтобы не замерзнуть окончательно, мне приходилось вжиматься в чужие бока. Я чувствовал, как рядом со мной тяжело дышит старый мужчина — его жесткая шерсть колола мои плечи, а от тела шел густой жар. Но стоит мне задеть его чуть сильнее, и он, не открывая глаз, выдавал низкий, угрожающий рык, отпихивая меня массивным локтем обратно к холодной стене.
Я был для них неудобным. Моя гладкая кожа казалась им болезнью, а попытки занять место ближе к центру кома вызывали лишь глухое раздражение.
Они умели спать глубоко и безбудно. Их тяжелые челюсти продолжали пережевывать во сне жесткие волокна съеденных вечером стеблей, а разумы не знали беспокойства. Если животу было тепло, а во рту оставался вкус пищи, они были счастливы. Я же не мог уснуть.
Тьма вокруг нас была наполнена жуткой жизнью. Из глубоких щелей пещеры доносился писк мелких слепых тварей. Снаружи, за гранитной губой входа, хрустели сухие ветки под лапами ночных хищников. Но тяжелее всего была тишина в моей собственной голове. Там, где у остальных стоял покой и умиротворение от сытого брюха, у меня шевелились странные, пугающие мысли.
