Пролог: Последний выбор Майи
Три года до основных событий
Утром того дня, когда Майя Вэй перестала хотеть, она написала стихотворение о медузах.
Не о настоящих медузах – их она видела только на голограммах, в архивных записях из времён, когда океаны ещё не были полностью оптимизированы. Её медузы были другими: полупрозрачные колокола из нейронных связей, дрейфующие в черепной коробке, пульсирующие электрическими разрядами мыслей. Она представляла свой мозг как аквариум, где эти существа сталкиваются щупальцами, переплетаются, порождают идеи на стыке случайных соприкосновений.
Мы – океан в костяной раковине,и каждая мысль – медуза в темноте,и каждый выбор – место, где онисплетаются и жалят изнутри.
Строчки были неуклюжими. Она это знала. Рифма «темноте – изнутри» хромала, размер сбивался на третьей строке, и вообще, кто в здравом уме пишет о медузах в мозгу? Но именно эта неуклюжесть, это несовершенство вызывало в груди странное тепло – будто она сделала что-то настоящее, пусть и корявое.
Майя сидела на подоконнике своей комнаты, прижавшись лбом к стеклу. За окном простирался Сектор Семь – один из жилых районов Северо-Тихоокеанского мегаполиса, аккуратная решётка башен, соединённых воздушными мостами. Всё было симметрично, продумано, безупречно. Утреннее солнце отражалось от фасадов под идеальным углом – Синтез рассчитал ориентацию каждого здания так, чтобы свет никогда не бил в глаза, но всегда согревал.
Она ненавидела это. И любила. И не могла объяснить себе это противоречие, и это невозможность объяснить была, пожалуй, самым человеческим, что в ней оставалось.
– Майя, – голос матери из кухонного модуля. – Ты завтракала?
– Не голодная.
– Это не ответ на вопрос.
Майя закатила глаза – жест, которому она научилась из старых фильмов, потому что её ровесники так почти не делали. Зачем закатывать глаза, когда можно просто сказать, что ты недовольна? Но в этом-то и была прелесть: закатывание глаз не объясняло недовольство, оно его выражало. Разница казалась ей принципиальной.
Лира Вэй появилась в дверном проёме – высокая, худощавая, с первыми нитями седины в чёрных волосах. Сорок лет назад, до эпохи Полного Достатка, эта седина была бы признаком возраста. Теперь, когда старение стало выбором, она означала что-то другое: стресс, переработку, неспособность отпустить контроль. Мама несла с собой планшет – всегда, везде, даже за завтраком. На экране мелькали графики, уравнения, что-то связанное с её работой в Институте Дельты.
– У тебя сегодня сессия с ментором, – сказала мать. Не вопрос, констатация. – В четырнадцать ноль-ноль.
