Меня внесли в опись раньше, чем спросили, как меня зовут.
— Рост, — сказал человек за столом, не поднимая головы.
— Сто шестьдесят восемь, — ответил второй, в сером, с мерной лентой. Он обмерил меня за три вдоха, как мерят жеребёнка перед продажей: плечо, шея, длина руки. Всё это под воротами, на сквозняке, где ветер стоял в очереди так же терпеливо, как и я.
Белые ворота Ордо[1]оказались не белыми. Это был известняк, который вымыли дождём до цвета старой кости. В них было три человеческих роста высоты и ни одного окна, и когда за мной закрылись створки, я услышала звук, которого не слышала никогда. Это был звук места, из которого никто не обязан тебя выпускать.
Два человека из моего рода остались по ту сторону белой полосы на земле. Дальше аманат[2]идёт один. Дядя Нұрлан не смотрел мне в лицо. Он смотрел на ворота и поправлял уздечку своего коня, хотя она давно была в порядке. Бабушка со мной не поехала, потому что не смогла бы стоять там и ничего не сказать.
Перед отъездом она сказала мне одну фразу, пока заплетала косу: «Аманат — это то, что оставляют на сохранение. Оставившему потом отвечают». Я тогда решила, что это про деньги. Теперь это стало про меня.
Мама не сказала ничего. Она вышла проводить нас до коновязи в том же платье, в котором доила кобыл, и всю дорогу смотрела на мои руки, а не на лицо. Только когда я уже сидела в седле, она подошла, подтянула мне подпругу, хотя та была затянута, и сказала, не поднимая головы: «Три вещи проверяй сама». Подпруга, повод, стремена. Я знала. Она знала, что я знаю. Мы обе делали вид, что это урок.
Так у нас прощаются. Не словами, а ремнями.
Дорога до Ордо заняла девять дней. На шестой мы вышли на плато, и я впервые увидела крепость издалека: она стояла в скале, как зуб в десне, белая, без единого дерева, и над ней не было ни дыма, ни птиц. Дядя Нұрлан сказал, что птиц нет, потому что в Ордо топят каменным углём. Я сказала, что птицы любят и уголь. Он промолчал. Мы оба знали, что причина в другом. Птицы не любят места, где много людей молчит.
— Зубы.
Человек за столом наконец поднял голову. Лицо у него было скучное, как лист бумаги. Серый взял меня за подбородок двумя пальцами и приподнял мне верхнюю губу. У нас дома так проверяют лошадей. Возраст смотрят по зубам.
— Целые, — сообщил серый.
Писарь записал. Я заметила, что у него красивый калам[3], длинный и чёрный, и что он держит его так, будто он ему не принадлежит.
— Ладони.
