Бали. Золотистый песок пляжа плавился под тяжестью полуденного солнца, превращаясь в бесконечную сковороду, на которой жарились сотни обнажëнных тел. Воздух дрожал от зноя, пахло кокосовым маслом и франжипани.
Бабочка опустилась на этот человеческий пир бесшумно, словно сотканная из самого марева.
Её крылья, размером с детскую ладонь, переливались всеми оттенками перламутра с золотым отливом. В ней не было ничего пугающего — лишь красота, заставившая мир на секунду замереть.
Первым она всегда чувствовала запах, не духи, не пот — а гниение души. Люди с низкой вибрацией будто источали невидимый, но густой и липкий смрад: застарелую зависть, грязную похоть, нераскаянную злобу, ненасытную алчность.
Она опускалась к такому человеку беззвучно, словно пëрышко. Одно касание хрупкой лапкой, увенчанной молекулярной иглой... И всë.
Первым она выбрала грузного немца, который только что перевернулся со спины на живот, подставив солнцу багровую спину. Насекомое коснулось его лопатки двумя лëгкими поцелуями. Ворсинки-антенны, обрамляющие её крылья, делали своё дело.
Немец блаженно улыбнулся, приняв это за дуновение ветра или щекотку песчинки, плеснул в себя ещë теплого пива и снова захрапел.
Затем золотой лоскут скользнул к влюблённой паре из Франции. Луиза вздрогнула, когда невесомые усики мазнули по еë бедру, но Ален лишь крепче прижал еë к себе, решив, что любимая просто игриво дразнит его.
Третьим стал седой старик-японец, задремавший под полосатым зонтом. Насекомое село прямо ему на лоб, и он сквозь сон счастливо вздохнул, увидев во сне цветущую сакуру.
За час золотая бабочка собрала свою жатву. Ещë два десятка отдыхающих за этот день приняли ее мимолетную ласку. Она танцевала над этим лежбищем сытых, разомлевших людей: касалась татуированной руки русского парня, посидела на мокрых волосах бразильянки, оставила невидимую метку на плече французской студентки. Никто не кричал. Никто не пытался ее смахнуть. Люди принимали касание бабочки за редкую удачу, за благословение тропического рая.
Бабочка фиксировала их негатив, а взамен отдавала крошечные дозы абсолютного покоя.
Еë яд был гениален в своей жестокости. Он не сжигал внутренности огнëм, не рвал сосуды. Он просто находил внутри каждого человека ту единственную трещину — едва намечающийся тромб, спящую раковую клетку, изношенный клапан сердца, истончëнную стенку аневризмы — и нежно нажимал на неë. Он становился ключом к замку, о существовании которого жертва даже не подозревала. Смерть приходила либо сразу, либо спустя часы, дни, недели, маскируясь под банальный солнечный удар, внезапный инсульт или остановку дыхания во сне. Это была самая тихая казнь на земле.