1943 год. Окрестности несуществующей деревни.
Текла проснулась от того, что печь остыла.
Так не должно было быть. Она же помнила, как закладывала дрова под вечер — толстые, березовые, с трещинкой посередине. Их должно было хватить до утра.
Но камни были холодными. Зола — серой и мертвой.
Она села на лавке, натянула платок на плечи. За окном еще стояла ночь — самая глубокая, какая бывает только перед рассветом, когда кажется, что утро уже не наступит никогда.
На столе лежал дневник. Открытый.
Текла не открывала его вчера.
Она подошла, провела пальцем по строчкам. Почерк был ее, но слова… слова она не писала.
«Ты будешь печь не для себя. Ты будешь печь для той, что придет через много лет. Она будет злой, уставшей и слепой. Она не поверит в тепло своих рук. Научи её. Тихо. Через хлеб.»
Текла перекрестилась. Не от страха — от удивления.
Она подбросила в печь новое полено, достала муку, воду, соль. Замесила тесто молча, без молитв, без заговоров. Просто так, как умела.
К рассвету в избе пахло ржаным хлебом.
Текла отломила горбушку, съела. И заплакала. Потому что впервые в жизни попробовала хлеб, который испекла не для себя.
Она закрыла дневник, поцеловала обложку и прошептала в темноту:
— Ну когда же ты придешь? Я уже старая. Я не доживу.
Темнота не ответила.
Но печь снова стала теплой.
ГЛАВА 1. СТЕКЛЯННАЯ ДВЕРЬ
Такси остановилось ровно посередине лужи.
— Дальше не поеду, — сказал водитель, даже не обернувшись. — Там дороги нет. Сплошная грязь и корни.
Анна посмотрела в окно. За мутным стеклом виднелось то, что когда-то было улицей, а теперь напоминало поле боя после недельного ливня. Серое небо. Серые дома. Серые лица, которые не попадались ей на глаза, но она почему-то была уверена, что они там есть. Где-то за шторами. За заборами. За своей собственной усталостью.
— Сколько? — спросила она.
— Тысяча двести.
Она кинула две купюры на пассажирское сиденье, не глядя на сдачу. Водитель хмыкнул — то ли одобрительно, то ли удивленно — и выкинул её чемодан в грязь. Тот упал с глухим влажным звуком. Колесико отлетело и покатилось в канаву.
Анна вылезла из машины. Нога в лодочке на десятисантиметровом каблуке тут же провалилась в жижу. Она выругалась. Тихо, почти беззвучно, потому что громко ругаться она позволяла себе только дома, в ванной, при закрытой двери. И то по выходным.
Такси уехало, оставив за собой шлейф выхлопных газов и тишину. Настоящую, глубокую, какую не услышишь в Москве даже в три часа ночи. Там всегда что-то гудит — вентиляция, стройка за стеной, сигнализация чужой машины, собственные мысли, которые никогда не замолкают. Здесь не гудело ничего. Даже ветра не было. Дождь уже закончился, но воздух остался мокрым и тяжелым, как мокрая простыня.
