Дурак – он и есть дурак. То, что Гийом Плюме один из таковых дураков, было ясно, покуда он ходил в бубенцах и рванине. Ныне вместо колокольчиков он звенел кольчугой и имел премного суровый вид. Впрочем, стоит рассказать, как бродячий скоморох стал бароном, владеющим замком и предместьями, именным мечом и прекрасной женой, приходящейся кузиной нашему доброму королю. Десять лет назад отрок пятнадцати годов прибыл в армию, потому что на его рот в семье портного больше не нашлось еды. Прошло две недели, прежде чем парень повидал настоящую битву, и еще одна – прежде чем он принял в бою участие. Дети крестьян и ремесленников шли в авангарде прямо к апостолу Петру, так и Гийом бы с ним скоро свиделся, если бы один граф не приметил, что таланта к войне и смерти парень не имел, зато пел так, что даже очерствевшее старческое сердце отзывалось его стиху. Так Гийом заимел прозвище Перышко и место шута – стал человеком уважаемым, но битым: порой за дело, порой по пьяному настроению. В его удивительной и нелегкой судьбе почести мастерски переплетались с тумаками. В замке графа его обучили письму, богословию, трем языкам, распутству и пьянству. За колдовское очарование и внешность херувимчика деревенские мужики его невзлюбили. Поговаривали, будто он развлекает супругу старого графа не только за столом, но то были огульные непотребные слухи. Последние пару лет графа уже никто бы не смог заставить вспомнить о срамных утехах, а в опочивальню к нему наведывался только лекарь, пускающий из его жил последнюю благородную кровь. На третий год службы Гийома шутом граф преставился. И эта была тяжелая зима для всех жителей замка. Граф имел одного законного наследника, и иногда Гийому казалось, что дураком здесь должен служить именно он. В один из дней молодой граф вызвал к себе шута и спросил:
– Нравится тебе у нас жить, Гийом?
– А как же может не нравиться, ваше сиятельство? Нравится.
– Это хорошо. Ты мне скажи, песни на ходу сочинять умеешь?
Гийом замялся, но ответил:
– Могу, ваше сиятельство, если вам того угодно.
– Хорошо. А человека всякого сможешь изобразить?
– Такого, кого видел, смогу, ваше сиятельство.
– Ну, вот меня, скажем, можешь? – Граф откинулся на спинку кресла и задорно посмотрел на Гийома.
У того сердце в пулены упало. «Никак, сволочь, прознал, что я над ним куражился. Небось, девки в койке рассказали, чтоб у них языки поотсыхали, а ведь сами насмехались», – подумал Гийом и приготовился выкручиваться.
– Смогу, если вам того угодно, ваше сиятельство.
– Угодно.
