В лагере его ругали по имени. Пушкари у Базилики, янычары у котлов, евнухи брата, даже конюх, который чистил моего мула, — все знали, как зовут генуэзца, что держит стену напротив нашего шатра. Джустиниани. Имя длинное, неудобное, турецкий рот его ломал, и выходило похоже на плевок.
Мне было шестнадцать. Брат взял меня под стены, потому что я попросила, а мне он тогда отказывал редко. Отец умер два года назад. В Эдирне меня оставили бы со старыми женщинами отца, которые с утра до ночи вспоминали, кто кому в каком году подал шербет. Я сказала Мехмеду, что умру там от скуки раньше, чем он возьмёт свой город. Он засмеялся и велел Дайе собирать мои сундуки.
Мой шатёр поставили рядом с его, красно-золотым, только выше по склону. Вокруг частокол, щиты, кольцо стражи. Всё это было устроено так, чтобы ни один чужой мужчина не увидел сестру султана. Я тоже не должна была никого видеть. На третий день я взяла ножик для фруктов и прорезала в войлоке щель длиной в палец, в стенке со стороны города.
Из щели было видно ров, вал и стены. Прямо против нас, у ворот, которые греки звали Святым Романом, стену каждый день ломала Базилика. Стреляла она раз семь за день, не чаще: её долго чистили и заряжали. Когда она била, земля прыгала под моим тюфяком, с потолка сыпалась пыль, шербет в чашке шёл кругами. Над рвом вставало чёрное облако. Его сносило ветром — в стене не хватало куска.
Ночью они затыкали дыру. При факелах тащили бочки с землёй, ставили сверху на вал, как зубцы, вязали хворост, вешали мокрые шкуры от наших огненных стрел. К утру на месте стены стоял забор из бочек. Наши говорили, что это смешно. В середине апреля его штурмовали полночи и не взяли.
Генуэзец был там всегда. Лица я не видела: на таком расстоянии мужчина был с ноготь мизинца. Но доспех на нём горел на солнце, как ни у кого, а перед ним расступались. Мужчину я всегда узнавала по тому, кто перед ним отходит в сторону. Днём он ходил вдоль бочек, ночью стоял над теми, кто их таскал. Я смотрела, пока не начинали слезиться глаза. Он поворачивался к шатру брата, к пушкам. Каждый раз у меня горели щёки, хотя я знала, что не ко мне.
Влюбилась я так, как влюбляются в шестнадцать: в блеск на чужом плече и в то, что его ненавидит весь лагерь.
Голос пришёл на закате, когда кричали азан и пушки замолчали. Дайе ушла к брату: вечернюю еду она носила ему сама. В шатре запахло мокрым камнем, порохом и чужим потом. Мой шатёр пах розовой водой и войлоком, мужчинам туда хода не было, брат и тот звал меня от входа. Я обернулась — пусто.
