POV: Нина
Без двадцати шесть зал ещё спал той особой тишиной, какая бывает только в помещениях без окон, где время держится на договорённости. Нина Раскова сидела перед своей колонной экранов, и синий свет ложился ей на лицо снизу, как свет из проруби. На третьем мониторе ползли траектории — тонкие зелёные нити, расходящиеся и сходящиеся в пустоте, которую люди зачем-то называли пустотой.
Среди штатных нитей было две чужих.
Она увидела их не глазами — глаза давно перестали быть главным её инструментом, — а тем нижним, дочеловеческим чутьём, которое отличает работу от ошибки прежде, чем сознание успеет назвать причину. Две нити шли неправильно. Не опасно-неправильно, ещё нет. Просто их геометрия имела ту аккуратную, безличную грацию, с какой две капли на стекле, ещё не касаясь, уже решили слиться.
«Гелиос». Сорок первый и сорок четвёртый аппараты новой группировки. Высота пятьсот двадцать, наклонение пятьдесят три.
Нина потянулась за кофе и поняла по запаху, что он остыл, — поставила обратно. На тыльной стороне её левой ладони синей ручкой были записаны три числа: остаток с вечера, незаконченный расчёт, который она не доверила ни одной машине, потому что машины в эту контору ходили те же, что писали прогнозы окупаемости.
Тридцать лет она считала чужие траектории. Сперва — для дальней связи, когда спутников было мало и каждый знали по имени, как соседей. Потом их стало много, потом слишком много, потом столько, что счёт перестали вести люди и стали вести машины, а потом и машины начали захлёбываться. И где-то на этом пути небо перестало быть для всех тем, чем осталось для Нины: тесной, хрупкой, перенаселённой коммунальной квартирой, где у каждого жильца — скорость восемь километров в секунду и никаких тормозов. Для всех остальных небо было по-прежнему бесконечным. Двором, куда свозят что хотят и не убирают за собой, потому что двор большой и всё как-нибудь рассосётся.
Не рассасывалось. Нина знала это лучше всех на планете и десять лет говорила это вслух, и десять лет ей отвечали одно и то же.
Она открыла окно сближений и набрала запрос. Пока считалось, в зале тикали её часы — старые, механические, на стальном браслете. Отцовские. Отец был метеорологом старой школы, из тех, что выпускали шары-зонды и читали небо по барографам, и всю жизнь предсказывал то, что нельзя остановить, и оттого, наверное, пил. Он подарил ей эти часы в день, когда она поступила в институт, и сказал одну вещь, которую она тогда сочла стариковским ворчанием, а теперь повторяла себе каждое утро: «Доверяй тому, что тикает само. Сеть тебя обманет — она живёт, пока её кормят. Пружина не врёт. Пружину завёл — и она тикает, хоть весь мир погасни». Часы тикали поперёк всех цифровых табло зала, и этот звук был единственным во всём ЦУПе, который ничего не брал из сети.
