ПРОЛОГ. «Три года назад»
Ветер с Невы был холодным и влажным, даже для конца сентября. Он нес на себе запах речной воды, ржавых барж у причала и далекого, уже ушедшего лета. Анна стояла на гранитных плитах набережной, вжав ладони в карманы легкого, не по сезону, пальто. Она смотрела не на воду, а на отражение фонарей в черной, маслянистой глади – они растягивались в дрожащие желтые столбы, уходящие в никуда. Так же, казалось, уходило в никуда и все, что было между ней и человеком, стоявшим в полушаге позади.
Сергей молчал. Он всегда умел молчать так, что тишина между ними становилась плотной, осязаемой, как стена из матового стекла. Сквозь нее можно было видеть очертания, но нельзя было дотронуться.
«Я сдала анализы в пятницу, – сказала Анна, и ее голос прозвучал странно отрепетировано, будто она произносила заученные строки из плохой пьесы. – Окончательно. Бесплодие неясного генеза. Это как приговор без указания статьи. Лечить можно бесконечно, но шансы… статистически ничтожны».
Она ждала, что он скажет «это неважно» или «мы усыновим». Ждала, что он обнимет ее, прижмет к груди, где под толстовкой билось ровное, спокойное сердце. Но Сергей продолжал молчать. Он смотрел куда-то поверх ее головы, на огни Васильевского острова, и в его профиле, освещенном тусклым светом фонаря, была не боль, а какая-то ледяная, сосредоточенная пустота. Он был ученым, биофизиком, привыкшим иметь дело с фактами, формулами и вероятностями. И сейчас он, должно быть, прокручивал в голове эти самые вероятности, строил графики, искал ошибку в данных. Ошибки не находилось.
«Ты же хотел семью, – продолжила Анна, и в ее голосе впервые прорвалась дрожь. – Настоящую. С детским смехом на кухне, с поездками на дачу, с… с наследниками, черт возьми. Я не хочу быть твоей жалостью, Сергей. Не хочу, чтобы ты через десять лет смотрел на меня и видел не жену, а живую напоминающую об ошибке природы. Или, что хуже, – о своей уступке».
Он наконец повернул к ней голову. Глаза, серые и острые, как скальпель, метнули на нее короткий, оценивающий взгляд. «Ты решила все за нас обоих», – произнес он негромко. В его интонации не было упрека. Был констатация факта. Холодная, безличная.
«Я приняла решение, которое избавит нас обоих от медленного распада, – ответила она. – Мы расстаемся. Тихо. По-взрослому. Как будто… как будто аккуратно сложим нашу общую жизнь в коробку, перевяжем ее бечевкой и поставим на верхнюю полку в кладовке. Забудем».
Слово «забудем» повисло в воздухе, тяжелое и зловещее.
Он кивнул. Один раз. Коротко и четко. Это был не согласие с ее доводами, а согласие на капитуляцию. На капитуляцию без боя. Возможно, в тот самый момент, где-то в глубине его сознания, уже работала другая часть – та, что отвечала не за чувства, а за выживание. И она подсказывала: если боль неизбежна, то ее надо минимизировать. Отрезать быстро, чисто, под наркозом безразличия.
