Тёплое одеяло ещё обнимало меня, а голова даже сквозь сон кружилась, будто я всё ещё бродила по лесу, где пахло хвоей и сырой землёй. Вчерашняя ночь в этой деревушке, затерянной среди холмов, выдалась на удивление удачной. Я набрала полную корзину шишек, толстых и пахучих, а потом долго кипятила их в старой кастрюле, добавила корицу, каплю лунной воды и секрет бабули Мосс. Настоечка получилась прозрачной и тёплой, и я выпила её на крыльце под звёздами, чувствуя, как внутри разливается покой. Со мной такое случалось редко, так что я даже испугалась, не подмешал ли мне кто чужое счастье по ошибке.
Проблем не случилось вообще, и это было подозрительнее любого проклятия. Вся моя жизнь с самого рождения катилась под откос с таким упорством, будто я заключила с судьбой пари и каждый день его проигрывала. Раньше я думала, что это просто неловкость, тяжёлая рука или рассеянность, из-за которой я клала соль в чай, а сахар в суп. Но со временем поняла, что дело в магии внутри меня, которая работала не так, как у нормальных ведьм, а строго наоборот, превращая порядок в хаос, а мои надежды в пепел.
Куда бы я ни устроилась, меня выпирали оттуда почти сразу, и лицо начальника при этом всегда искажалось так, будто его любимый шкаф превратился в тыкву и запел. В Марвэле, городе, где мостовые пахли дождём, а булочные корицей, я устроилась баристой в маленькую кофейню с медными лампами и тихой музыкой. Мне выдали фартук, чистый и бежевый, с кармашком для чаевых, и я стояла за стойкой, полная решимости начать новую жизнь.
Но кофемашина, видимо, почувствовала мою ауру и решила не ждать. Она взорвалась спустя три часа моей смены с таким грохотом, что с полки слетели все чашки. Весь кофе, горячий и чёрный, выплеснулся прямо на лысину толстого мужика, который как раз склонился ко мне, чтобы сделать замечание. Он ждал от силы минуту, но явно считал, что мир крутится вокруг него и его чашки эспрессо. Лысина его, только что блестевшая самодовольством, теперь блестела кофейной глазурью, и коричневые ручьи текли по щекам, капали на галстук, на дорогой костюм, ботинки начищенные до блеска.
Я стояла в полном шоке, сжимая пустую чашку, и чувствовала, как внутри всё холодеет, а сердце падает куда-то в пятки. Тут же позвали директора, сухого мужчину с усами, похожий на дохлую гусеницу. Он обвёл взглядом меня, дымящуюся кофемашину и лысину пострадавшего, с которой капало на паркет. После чего выкинул меня вон, бросив на прощание, что руки у меня растут не из того места. Я побрела домой, чувствуя, как в груди закипает смех пополам с обидой. Лысина-то блестела просто великолепно, и мужик тот запомнит этот день на всю жизнь, а я запомню его лицо и буду рассказывать эту историю каждому, кто спросит, почему я больше не работаю в кофейнях.
