Свидетельство о смерти мужа пришло Фейт заказным письмом в понедельник, и это было бы ещё полбеды, если бы у неё был муж.
До письма был обычный понедельник, и Фейт потом много раз пыталась вспомнить его целиком, как вспоминают день перед аварией. Вспоминалось плохо: рамен, лифт, чей-то зонт в коридоре. Понедельники в «Мойре» были похожи друг на друга, как бланки.
В десять у неё был мистер Хейз — Мартин Хейз, «для своих Марти», как он представился три года назад, и с тех пор ни разу не позволил ей себя так назвать.
Он пришёл, как всегда, на семь минут раньше и, как всегда, в фуражке без кокарды. Тридцать лет он водил самолёты, сначала в Элко и Денвер, потом в Сеул и Франкфурт, и привычка являться к вылету заранее пережила у него и лётную книжку, и половину зубов. Фуражку он снимал в дверях переговорной, держал на коленях и под конец сессии надевал снова, чуть набок, как будто собирался на посадку.
Переговорная 1207 была самой маленькой на этаже. Окно выходило на горы, и в ясные дни люди смотрели на горы, и Фейт ценила это. Хуже всего клиенты слушают, когда смотрят тебе в лицо: они читают тебя и пропускают цифры. Горы цифр не знали, горы стояли себе в снегу, и рядом с ними любой прогноз выглядел немного мельче.
В тот понедельник гор не было. Над городом лежал ноябрьский смог, плотный, жёлтый на просвет, и в окне висел только верхний край чужой башни с погасшей рекламой.
— Ну, — сказал мистер Хейз. — Докладывайте.
Он всегда так говорил. Фейт сначала поправляла его — «я ничего не докладываю, мы обсуждаем», — потом перестала. Пусть докладывают.
Она открыла веер его жены. Сьюзан в «Мойру» не ходила, ни разу за два года: у ветвей человека есть владелец, а у владельца есть право не знать. Право знать досталось мужу, который заплатил за обоих. Так бывает чаще, чем кажется, и протокол это допускает с оговорками, которые Фейт знала наизусть и которые никого не спасали.
На экране веер выглядел как полураскрытый японский веер, только сделанный из света: пучок линий, расходящихся от точки «сейчас» вправо, к будущему. Толщина линии — вероятность ветви: толстые сбываются чаще, тонкие — редко. На каждой — крошечные точки следов: документы, снимки, записи, всё, что Сито сумело выудить из возможного завтра и разложить по полочкам. Достоверность считалась для каждого следа отдельно, даже внутри одной ветви: одну бумагу Сито видело почти ясно, другую — как сквозь мутное стекло. Мыслей Сито не ловило. Счастья тоже. Только бумагу.
