Как вы себе представляете смерть?
Полет по трубе к белому свету. Встреча с бабушкой Агафьей и псом Шариком, который умер, когда вам было шесть. Вечная радость в облачных чертогах – если, конечно, вы были хорошим мальчиком или хорошей девочкой. Ну а если нет – ну, вы знаете. Котел. Смола. Вечные вопли грешников и запах жареной плоти, от которого слезятся глаза. Приятные картинки, не так ли? Утешительные. Или пугающие. В зависимости от того, какую пластинку вам ставили в детстве.
У меня для вас новость. От которой не станет ни легче, ни теплее.
Забудьте.
Забудьте про трубы, облака и котлы. Забудьте про ангелов и рогатых бесов с вилами. Это все – сказки. Красивая мишура, которой люди украшают самую простую, самую отвратительную и самую неопровержимую вещь на свете.
Смерть – это не шоу. Это – отключение.
Представьте телевизор. Старый, ламповый. Вы смотрите его, а потом – щелк. Рычажок. И картинка сжимается в яркую точку в центре экрана и гаснет. Остается только тихое, мелкое шипение на несколько секунд, да легкий запах озона. Потом и это проходит. Остается только черный, холодный, пустой экран. И пыль.
Так вот смерть человека – это то же самое, только запах другой. Запах уходящей жизни – это не ладан. Это запах высвобождающихся химикатов, распадающихся тканей, остановившейся крови. В ней нет метафизики. В ней только физиология. Огромное, сложное, прекрасное биологическое устройство под названием «человек» тихо, а иногда и не очень, ломается. Навсегда.
«А что потом?» – спросите вы. После щелчка. После черного экрана.
А потом, друзья мои, начинается самое интересное. И самое ужасное. Потому что иногда… иногда экран гаснет, а передача продолжается.
И вот об этом я и хочу вам рассказать. Историю о том, как я смотрел такую «передачу». Вернее, как я стал ей. Это история о самом страшном виде похмелья. О ломке, которую испытываешь, когда тебя отрывают от единственного наркотика во Вселенной, а потом заставляют наблюдать, как его курят, колют и нюхают прямо у тебя на глазах.
Присаживайтесь поудобнее. Выключите свет. Прислушайтесь к тиканью своих часов.
Это тиканье – всего лишь звук. Но для меня оно было молитвой. Криком о помощи. И первым симптомом самой чудовищной зависимости, которую только можно вообразить.
Я знаю. Потому что я – чистый разум. И это – моя исповедь.
Он помнил всё. Не так, как мы – обрывками, пропущенными сквозь сито страха, восторга и стыда. Нет. Его память была идеальным, холодным архивом. Он помнил свет лампы над кроваткой – не тепло, а спектр, интенсивность. Помнил вкус материнского молока – не уют, а химический состав. Сигналы поступали. Носитель фиксировал. И ничего не стиралось, потому что нечему было стирать. Никаких эмоций, чтобы исказить запись. Он не вспоминал детство. Он просто подключался к каталогу.
