Глава 1 «Анатомия стойкости»
Пар стлался над черной гладью воды, скрадывая углы и звуки. Шема, погруженный по грудь, пытался расслабить мышцы, гудящие после изматывающего дня в роли разнорабочего в 12-м отряде. Его тело – рост около 178 сантиметров, вес в 68 килограмм, сухое и подтянутое, как у гончей, – идеально отражало его суть: выносливое, функциональное, лишенное лишнего. Волосы русые, чуть короче каре, падали на лоб. Глаза синие, с кольцом абсолютно черного белка вокруг зрачка, что делало взгляд пронзительным и чуждым.
Он услышал её шаги раньше, чем увидел. Не звук, а изменение тишины. Спокойное, властное смещение пространства. Унохана Рецу вошла в воду. Её движение было подобно вхождению в собственное ложе – медленное, церемониальное, полное безмятежной силы. Простое тёмное кимоно осталось на берегу. Вода приняла её, и пар, казалось, потянулся к её тёплому телу.
Она опустилась недалеко от него, позволив воде сомкнуться на ключицах. Длинные чёрные волосы расплылись тёмным ореолом.
– Твоё рейацу… оно нездешнее, – её голос, низкий и бархатный, разрезал влажную тишину. Он не спрашивал, он констатировал факт, как диагноз. – В нём нет страха гибели. Есть принятие. Как у старого дерева, готового к буре. Интересно.
Шема вздрогнул, но не от страха. От точности. Её взгляд, скользнувший по нему, был как луч лазера в тумане – холодный и безошибочный. Он молчал.
– Покажись, – сказала она мягко, но это не была просьба.
Он встал, и вода с плеч потекла по торсу, обнажая спину при тусклом свете бумажных фонарей.
Спина. Это была не просто спина. Это была топография выживания. Через всю её ширину, от лопаток до поясницы, шли ровные, чёткие горизонтальные полосы – шрамы. Не рваные, не случайные. Параллельные линии, будто нанесённые с леденящей душу методичностью. Одни – серебристо-белые и давно зажившие, другие – ещё розоватые, недавние. Спина вся в шрамах типа полосок по горизонтали.
Унохана замерла. Её кроткая, привычная улыбка не дрогнула, но в глубоких, тёмных глазах вспыхнул огонь. Не сострадания. Интереса. Острого, почти клинического.
– Повернись, – скомандовала она, и в её голосе впервые прозвучали нотки того, кто стоит у операционного стола.
Он повернулся лицом к ней. Его тело было холстом, на котором кто-то выводил уроки боли с математической точностью.
– Кто? – спросила она всего одним словом, и в нём было больше любопытства, чем осуждения.
– Прошлое, – коротко бросил Шема. Он не собирался рассказывать. Эти шрамы были его личным обетом, его молчаливым монашеством. Каждая полоса – обещание, которое он сдержал. Или цена, которую заплатил.
